Сибирские огни, 2008, № 10

ний Носов, Виктор Астафьев и Валентин Рас­ путин....А вскоре и имя Плетнёва стали на­ зывать в этом же достойном ряду русских писателей, творчество которых изумит ещё не одно поколение читателей уже постсовет­ ской России, поскольку то, что сегодня пы­ таются выдать за литературу, увы, лишь чти­ во на потребу низости душ и чувств, нераз­ витости ума. Не сплошь, конечно, но в зна­ чительной своей части. Но это, к счастью, не смертельно. Виктор Астафьев прав, утверж­ дая, что «всё отберёт время, расставит на свои места, сформирует новое сознание. Кто-то вознесётся над временем, сумеет его осознать, и, опираясь на старые тра­ диции, откроет себя новая литература ». Несколько иначе, но об этом же говорил мне на крылечке своего андреевского дома и Александр Никитич: — Свобода в творчестве, воспринятая как вседозволенность, усугубила родовые муки, даже, может, рождение было спрово­ цировано попыткой криминального аборта, но плод жив, а родовой путь его традицио- нен. Отойдут околоплодные воды, прекратят­ ся схватки — и новая русская литература за­ явит о себе в полный голос. Только вот, бо­ юсь, присосутся к ней нашенские окололи­ тературные деятели, объявят себя её «крёст­ ными отцами», и становление окажется не менее мучительным, чем роды... Александр Никитич всегда особняком держался в современной русской литерату­ ре, имея на всё, происходящее в ней и вок­ руг, своё, отличное от других, суждение, и его проза последних десятилетий не при­ шлась по вкусу ни «демократам», ни «пат­ риотам», которых объединяет общее свой­ ство — групповщина. А тут, видите ли, сам по себе пишущий и политически, похоже, не определившийся. Исключением стал глав­ ный редактор «Сибирских огней» Виталий Зеленский, Царствие ему Небесное, опуб­ ликовавший в первом номере журнала за 2000 год многострадальный (четыре года не мог пробиться к людям!) рассказ Плетнёва «Тихое помешательство» — о расслоении современного крестьянства на кулаков и бат­ раков и безмолвствующем даже на вопию­ щие несправедливости, как всегда, народе. Художественная правда и сила этого произ­ ведения всего в печатный лист многим из радетелей за народное счастье стала костью в горле. А сострадания автора в рассказе к просто людям столько — плачешь, состра­ дая им вместе с ним. Талант Плетнёва в сельской глубинке выкристаллизовался, вплотную приблизив­ шись к бунинскому, и «Тихое помешатель­ ство» — это «Деревня» Бунина, перенесён­ ная из первого десятилетия XX века в начало века нынешнего. * * * «Писатель! Нет, почти невозможно было случиться такого поднебесного звания в роду Плетнёвых — в роду, корни которого ушли в древнюю тьму воронежской земли. Корни эти — ни мне, никому во всём свете неизвестные, — от рабов, Бог весть от како­ го рабовладельца получивших фамилию Плетнёвых.. .Я не захватил в живых ни бабу­ шек, ни дедов, и могилы их уже были затеря­ ны на Воронежщине и в Сибири, в Барабин- ской лесостепи. Для меня их, дедов и бабу­ шек, вроде бы и никогда не было в жизни; о них ни старшие братья, ни сёстры, ни роди­ тели почти не вспоминали...Да и до мёрт­ вых ли дедушек-бабушек семье было, когда она, семья, из четырнадцати моих братьев и сестёр с родителями во главе, не одно деся­ тилетие вела борьбу за жизнь, как говорит­ ся, не на живот, а на смерть, почти на ис­ требление! К настоящей-нормальной жизни из четырнадцати нас прорвалось пять чело­ век: родители будто учитывали и голод, и мор, и войны — с запасом нас рожали», — признался Александр Плетнёв в послесловии к своей книге «Чтоб жил и помнил», переиз­ данной Омским книжным издательством. Честнее и страшнее этого откровения боль­ шого писателя, признаться, я ни раньше, ни позже не читал. Да «раньше» подобное в книгах советских авторов было вообще не­ мыслимо, но 1989 год уже распахнул ворота гласности, почему переиздание и было до­ полнено авторским послесловием «Страш­ нее смерти — бесчестье». Однако и цензура ещё осуществляла свои функции, и её лапа, втихую наложенная на послесловие, искази­ ла текст настолько, что я, страдая за Плетнё­ ва, а затем и вместе с ним, попросил его вновь вспомнить свои детство, отрочество и юность... — Самого меня «по замыслу жизни» давным-давно не должно быть в живых, — считает Александр Никитич. — Хотя бы по­ тому, — усмехается он, — что тринадцатым по счету у матери с отцом появился, а в рус­ ских деревнях народ суеверный, пусть ни в Бога, ни в чёрта и не верящий.. .Старший брат 164