Сибирские огни, 2008, № 10

МАКСИМ БУРДИН ЗАПРЕТНЫЕ ПЛОДЫ ливо из колодца звучали запахи свежего холода и крепкого полумрака. Настолько звонко, что у Дашеньки закружилась голова, и она отшатнулась от колодца. Косматое послеполуденное солнце. Оно устелило небо мелкими клочьями рас­ каленных добела облаков, оно оплело землю колеблющейся паутиной ручьев, ру­ чейков, ручьищ, оно приручило погоду и разлохматило желтым скупую серость некрополя нищеты, посреди которого восьмилетняя девочка набирала воду из ко­ лодца. «Читалочка... Разбить отражение. Набрать водички. Прощай, отражение— при­ вет, мамочка...» Мать лежала на полу в позе невостребованной марионетки: запрокинутая назад голова, полуоткрытый рот, разбросанные в стороны руки, точно вывернутые не­ брежным кукольником. «Мама, мама, что с тобой, мамочка?!» Доктор поднес смоченную нашатырным спиртом вату к самому носу женщи­ ны. Та встрепенулась, разомкнула сухие веки, ожила. — Моя мама умрет?— спросила Дашенька, вытирая заплаканное лицо малень­ кой жесткой ладошкой. Доктор с медицинской брезгливостью отряхнул запачканный второпях халат и посмотрел на ребенка. — Есть надо твоей маме больше, работать и есть. Женщина приподнялась на локти, попыталась встать на ноги, но у нее не вышло. — Развелось черноты... — продолжал доктор, осматривая украдкой размале­ ванную грязью шелуху обоев на кухне, будто хотел украсть что-то ценное. — Сидят в своих разваливающихся конурах, прячутся под эгидой бедности, лают оттуда на весь белый свет и ждут, пока кто-то им кость бросит или конуру сожжет. Пальцем о палец не ударят, а руку протянут; руку не протянут— ноги протянут. — Плачь, не плачь, а врач— палач, — почему-то вырвалось у Дашеньки. — Вон отсюда, — с тихой твердостью сказала женщина. Доктор параболично усмехнулся, открыл было рот, но, встретив взгляд девочки, робко туда заглядывающей, повернулся и вышел. Мать поднялась с пола — лицо увядшей осени — держась за дочкино плечо, надрывисто дыша и опираясь рукой о стену, прошла в комнату, легла на кровать и, лихорадочно ворочаясь, точно боялась, точно делала это впервые, отдалась сладос­ трастному импотенту Морфею... Хотелось кушать. Дашенька сидела на полу подле кровати, в центре пыльного солнечного параллелепипеда, падающего из полуокна, и думала о грече. О множе­ стве распухших гречневых почек в тарелке, выдыхающих дым и лавы вкусного сока. О грече, усеявшей ветви деревьев у нее во дворе. О рое черненьких гречневых му­ шек, срывающихся с деревьев и летящих гурьбой к колодцу, из которого идет сладкий дым. Дашенька подбегала к колодцу и заглядывала в него. Дым рассеивался. Темный блик отражения на дне колодца уплетал ложечкой гречневую кашу. К горлу подкаты­ вала злость, хотелось отобрать у отражения ложку и есть самой. Дашенька вспоми­ нала о ведерке. Зачерпнуть пригоршню гречи и есть. Она оглядывалась в поиске ведра и замечала мать, стоящую на покосившемся крыльце. Бледная больная жен­ щина тянула к девочке руки и, казалось, вот-вот должна была упасть. «Смирная смерть», — думала Дашенька, сама не понимая о чем, и бежала на помощь мате­ ри. Но женщина ни с того, ни с сего шарахалась в сторону, оседала на пол, закры­ вала лицо руками и говорила Дашеньке, чтобы она убиралась прочь. Девочка не понимала этого, бегала вокруг матери, объясняя ей, что в двух шагах целый коло­ дец с гречей. Мать отмахивалась от нее: ешь сама, ешь сама... И Дашенька просы­ палась. Вечером приходила знакомая с рынка. Бессмертная лицестрадалица с печаль­ ным взглядом и масляными губами, она поднесла Дашеньке полкило давней копче­ ности рыбы, указала пальцем на спящую мать и сказала, что это «не в долг». — А как это «не в долг»? — спросила Дашенька.