Сибирские огни, 2008, № 10

Бубель с детства ее не любил. Еще в годы преисполненного грозовыми тучами бедствий взросления мать представала пред ним в облике злой нетрезвой волшебни­ цы, постоянно колдовавшей над самогонным аппаратом... Бубель помнил, с какой щекотливой сумбурностью она отвечала на вопросы о его отце, как потом веско и лаконично выдавливала: — Пшел прочь, безотцовщина!.. Бубель уходил. Со временем аляповатый поток реальности, в котором он тщет­ но бултыхался, мечтая выбраться на берег, разлился на черные и желтые пояса. Дей­ ствительность меркла и окрашивалась черным в периоды безвылазно-притягатель­ ного запоя, и лишь изредка ее чумазое полое нутро озарялось желтым меридианом дикой и диковинной трезвости. Бубель щурил глаза, морщился, но терпел. В такие дни он замечал, что способен на ненависть ко всему, что мешало ему вновь уйти в спасительную сорокаградусную мглу. Ко всему, что задерживало, угнетало, к каж­ дой кочке, к беглому дуновению встречного ветра, к своей медлительности и, в особенности, к шмелю... Бубель вытягивал напряженные руки к небу— влажные пальцы то подобостра­ стно стискивались в бессильные кулаки, то туго выпрямлялись, кривляясь в туман­ ных пируэтах, точно хотели урвать что-то драгоценное из свежей девственной тем­ ноты. Но, отчаявшиеся, они находили лишь граненый стакан и закуску. «Обж-ж-жора, — гудел шмель словами его матери. — 3-з-зараза!..» И пальцы судорожно теснились в кулаки. «Ж-ж-жид...» Мать непрестанно твердила ему это в детстве, когда счастливая находка оборачивалась злым роком, и Бубеля ловили с трехлитровой банкой стерилизованных запретных плодов в руках. Бубель увернулся от спекулятивной материнской оплеухи, съежился: мама не надо, не бей... Но вдруг опомнился, победоносно и лукаво ухмыльнулся, точно на­ шкодивший старшеклассник, которого родители ошибочно поставили в угол, выпил и глянул на небо с какой-то трезвой, пугающей твердостью. Легкомысленные боги продолжали свою прекрасную игру на глади небесного корта. Бубель смотрел на падающие звезды и неуклюже, сдержанно улыбался, дожидаясь утра, дожидаясь, когда его желание исполнится... ДАШЕНЬКА Дашенька доедала в долг останки позавчерашней рыбы, отпущенной им знако­ мой с рынка, и тайком поглядывала на мать. Та сидела напротив, двадцатишестилет­ няя старушка, тощая, сухая, с килограммом набухающей голодной грусти во взгляде, постукивала желтыми спичками пальцев по грязной крышке кухонного стола. Дашенька, так и не доев последний костлявый кусочек, отодвинула блюдце в сторону, опустила голову на сцепленные крестом руки и уставилась в пол. Мать, не обратив внимания на это, провожала взглядом серебрящиеся в пест­ ром свете дня кожаные сапожки за окном. Взирая из деревянной каморки, наполови­ ну ушедшей в землю, на отчетливую и оттого раздражающую весеннюю роскошь снизу вверх, как смотрел бы человек на враждебный идеал, к которому не способен приблизиться, она мечтала о чужом, ей недоступном. Мечта просеребрила мимо, оставив после себя горьковатое послевкусие и искрящееся облачко пыли. Женщина встала. Дашенька подняла голову. — Вымой посуду! — У нас кончилась вода. — Принеси! «Принести, — подумала восьмилетняя Дашенька. — За ведерком. С ведерком во двор. Во дворе— колодец. В колодце— водичка... Читалочка... В водичке — мое отражение». Отражение о чем-то просило. Девочка смотрела в мрачно-безмолвствующую глушь старого колодца и не могла понять, что же надо расплывчатому иссиня-черно- му блику, загнанному ее появлением в жизневажную яму во дворе. Звонко и отчет­ МАКСИМ БУРДИН № ЗАПРЕТНЫЕ ПЛОДЫ