Сибирские огни, 2008, № 10

ЛЕОНИД НЕТРЕБО ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ Но сегодня дядя загрустил у телевизора, невидяще глядя в экран, и Рыцарь выходит на свидание один. Он выходит к скамейке с гитарой, как с противовесом утихшей скрипке. Любка, как всегда, шутит: — Что сбацаешь мне, мачо, на кифаре? Что будем танцевать? Оле, халео? Качу­ чу? Мадрилену?.. Увы, сегодня, судя по нашему с тобой одиночеству, не будет танцев пылких болеросов, не будет тамбурин и кастаньет... Ведь ты сегодня один, без своего хохмачового дяди. Значит, будем грустить. — А разве это плохо— грустить? Слушай, Коломбина... «А ты опять сегодня не пришла... А я так ждал, надеялся и верил, Что зазвонят в ночи колокола-а-а, И ты войдешь в распахнутые двери!..» Он поет и пьянеет от картинки: Любка входит в его гостиничный номер под звук колокольных перезвонов! И ты, Любка... «Перчатки скинешь прямо у дверей И просто бросишь их на подоконник! «Я так озябла, — скажешь, — обогре-е-ей». Протянешь мне озябшие ладони!..» Любка смотрит в небо. — Что думал сочинитель этих несовершенных стихов? Ему было не до стихов, о, мачо! Пиит просто сплетал первые попавшиеся слова и ноты, подсказанные глупым сердцем, в серенаду любви. Потом, когда все ушло, не переделывал, не оттачивал рифму, не устранял ляпов... Давай что-нибудь более ритмичное. — Пожалуйста. «Где-нибудь в вагоне-ресторане Тебя ласкает кто-нибудь другой! А я пою, пою тебе, Любашка, И я хочу, чтоб ты была со мной...» — Не Любашка, а Аленка. Не верю тебе, маленький льстец, Аполлонова кровь! Он прекращает играть, покоробленный ее метафорой. — Люб, можно я возьму твою ладонь. — На, бери, — скучая, протягивает руку Любка. Ему показалось, что она зевнула. При луне не все видно. Но этот запах!.. Разве для этого нужен свет? — Ой! — убирает руку Любка. — Хватит меня обонять! Прикоснись лучше к ноге. Он вздрагивает и перестает дышать. — Вот, к повязке, — поясняет Любка, выворачивая перевязанную голень к лунному блику. — Сегодня поцарапала. Бабушка говорит: безгрешный коснется — хворость уйдет. Ты же у нас... Ему не нравится Любкино сопоставление, но что оно по сравнению со счасть­ ем, с тем, что можно прикоснуться к ее ноге? Прикоснуться — и умереть! Повязка на ее голени — словно бандаж на ноге великолепной резвой скакуньи чистых кровей, сводящей с ума скакунов, сходящих с дистанции, сбивающихся в кучу на полном скаку, ломающих ноги... Шершавая и вместе мягкая ткань, передающая тепло Любкиной ноги... Нет, это не просто бинт, не обыкновенная хлопчатобумажная ткань, это отрезок святой плащаницы, душистой от йода, врачующей непорочное тело. А он — недо­ 10