Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... метров десять от околицы и, мокрые по пояс, вернулись обратно в избу. Восторг от деревенского житья сразу притух, впереди ждал длинный день, ни света, ни телевизо­ ра, глухая тишина. Ну чем занять себя наезжему горожанину? Только спать, есть- пить да сплетничать. И тут вспомнилось, что обещана гостям деревенская баня. Уж так повелось нынче в народе: если хочешь заманить гостей в деревню, то обещай уху из свежины и парную. Баня слывет за ощутимый зажиток и хозяйственность, это почти роскошь. «Что, у вас даже баня есть своя?» — обычно спрашивают, округляя в зависти глаза, будто век не мылись. А банька у нас стоит под старым вязом в огороде. Половину занимает присади­ стая печь с котлом, и, чтобы протопить, надо день убить, столь прожорлива она, неукладиста, надо кипящую воду сливать в баки не один раз, дров таскать охапками, чтобы каменье прокалилось, да после дать отстояться часок. Баня не новье, ей уже лет пятнадцать, строил, как заехал на Рязанщину, мох из пазов трясогузки повыдерга­ ли, оконницы расселись, половицы рассохлись, на потолке песок высыпался в щели. В общем, мороки много. Исстари повелось в деревне: чтобы баню урядить, надо вбить в нее целый день. Потому и говорится: «банный день». Значит, все прочие труды невольно отступают на второй план, потерпят до завтра. Хозяин топит, жена пол, полок, потолок, лавки да и стены голиком с дресвою шоркает, щелок в бочке наводит, белье рубелем катает, шайки-тазы намывает. И вроде бы суетны эти хлопо­ ты, сколько надо убить драгоценного времени на помывку бренных телес, но мы же русские люди, а не турки остроголовые, не итальяшки-макаронники и не спесивые французишки, чтобытелесную чистоту наводить из медного тазика, где воды с кружку. Для русского баня — это как бы разговенье после недельной работы на земле: телу — праздник, душе — благое смущенье, а сердцу — веселье. И вот пробили мы лопатами тропинку в зыбуне, получилась траншея по пояс; и стал я топить по заведенному порядку. Но только упустил из головы, что неожиданно оттеплило на воле, сырая мгла повисла в воздухе, с крыш каплет, бревна отпотели, лавки отсырели. Эх, кто бы надоумил с вечера подбросить в топку охапку березовых поленцев, чтобы просушить стены... Калил, калил я баенку, наверное, костер ополовинил, столько дровья извел, и па- рилку-то вовремя закрыл, и веники замочил, кажется, сделал все честь по чести, чтобы не втоптать себя в грязь перед друзьями. И уже впотемни с дворовым фонарем отпра­ вились мы гуськом на помывку, растелешились, нырнули в парилку, зажгли свечу в стоянце. Расселись мои друзья на полке, приказывают верху: «Ну-ка, друг Личутин, подкинь ковшичек, а мы испробуем свежего парка!» И приготовили веники. Зачерпнул я из котла кипяточку, плеснул на каменья, а от них лишь пшик, и какая-то сырь пеленой развесилась в бане, ничего толком не видать, и с потолка закапало на наши головы. Еще раза два пытался я пробудить бессердечную камени- цу, вдохнуть в нее жизнь, но только залил водою. И свеча тут сгасла. На ощупь кое-как окатились— да и скорей в избу. И не столько напарились— сколько намерзлись, аж посинели, сидя на полке... Посыпалось тут насмешек на мою грешную голову — не со злого сердца, но язвительных; и то ладно, хоть нашелся повод посмеяться и выпить. Ведь кто на Руси после бани не примет рюмашку водчонки? И пока сидели за столом, поджидая, когда наши женщины вернутся из бани, зародилась в моей голове подозрительная мысль, что кто-то вадит нами, строит злые козни, ставит в Новый год подножки одна за другою, чтобы мы пали рылом в снег да больше и не выбрались из него. Не иначе как черт хвостатый, незаметно проскольз­ нув в подоконье нашей избенки или в полые двери, все наши добрые намерения ретиво перечеркивает... 108