Сибирские огни, 2008, № 10

— Чего не знаешь, того как бы и нет. Не ко времени помянул... Хоть сейчас-то посидим в спокое без всякой московской шпаны,— ввернул я запоздало и отхлебнул шипучей советской кислятинки. Пузырьки шибанули в нос, и я закашлялся. — Нельзя, Личутин, никого ругать в светлый день, — пошутил Проханов и вдруг тихо-тихо запел: А где тот лес? Черви выточили. И где черви? Они в гору ушли... И где та гора? Быки выкопали. И где быки? В воду ушли... Голос у Проханова низкий, густой, с переборами, внутренне напряженный, будто придавливают ему грудь и не дают звуку вырваться на волю в полную силу. Саня не просто поет, но словно бы вглядывается куда-то вглубь своей памяти, где вся жизнь поместилась от младых ногтей до первых паутинчатых седин. Люся подключилась бархатным грудным голосом, ловко подстроилась под во­ дительство мужа, не переча ему. Вот два голоса слились, не бегут вразбродицу, перенимая на себя власть, но знают такт, меру идобровольное подчинение. А без этого чувства согласия никакая песня красиво не завяжется, искра противления и гордыни невольно выдаст себя, выскочит из горла петухом. Невольно вспомнилось, как праздновали однажды день рождения у Володи Бон­ даренко на станции Правда в тесной квартире из двух чуланов, куда сошлись человек пятнадцать единогласников и единомысленников. Сбились, как кильки в банке, но ведь хорошо было в тесноте, так сердечно и незабытно, но уже неповторимо. Вот так же, как сейчас, Прохановы вдруг запели, и у Люси вырвалось непроиз­ вольно: «Если бы вы знали, как я люблю Сашу!» Вскрикнула и вспыхнула лицом, по- птичьи округлив карие добрые глаза, с изумлением взглянула на мужа; а тот гордо откинулся к спинке дивана, вот, де, я какой гусь, встряхнул густой вороненой волос- ней, но промолчал, наверное, в некоторой оторопи. «Лет восемь, поди, минуло с той поры?— мысленно прикинул я, вглядываясь в поющих друзей. — Как быстро, незаметно проскочили они». И где вода? Гуси выпили... И где гуси? В тростник ушли... И где тростник? Девки выломали... И где девки? Замуж вышли... И где мужья? Они померли. И где гробы? Они погнили... Когда стол собирали, думали загулять до рассвета, как водилось в прежние годы. Иль темнота вселенская так тесно объяла, что остудила застолье, иль все приустали за долгий суматошный день, но вдруг все разом скисли, загрустили, запозевывали, запопшдывали на кровать... «Бай-бай, бай-бай, ты, собачка, не лай...» Так закончился год девяносто третий. 3 А утром небо заволокло, затянуло хмарью, с крыш закапало, от снегов поднялся влажный туманец. Стало промозгло, душно, словно апрель на дворе. С крыш обру­ шивался с грохотом подтаявший снег. Наши женщины решили навестить часовенку, что затаилась от постороннего взора у лесного родника, но ни дороги, ни стежки туда, и, увязая в сыром снегу по рассохи, с кряхтеньем и бабьим визгом одолели они ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН Г0Д Д ЕВЯН0СТ0 ТРЕТИЙ...