Сибирские огни, 2008, № 10

— Саша, ты зря смеешься... — Не слушай ты его, Володя, — голос у Люси грудной, бархатный, утешный, как у матери. — У Саши все шуточки. Проханов, Личутины переживают... — Люся, нам было так жалко поросеночка, прямо до слез. Он ведь был член семьи, все понимал... И вот закололи... Пришел Сережа-сосед, хряпнул стакан само­ гонки и заколол... Осмолил паяльной лампой. Яшка лежал на простынке такой го­ ленький, ах, ты, Боже мой... Дуся плакала... Но печенка под самогоночку была хоро­ ша, — я снова глупо засмеялся, но мне вдруг показалось, что смеется кто-то другой, со стороны. — Ребята, вы поторопились. У меня мысль была сделать цирковой номер, — шутил Проханов. — О вашем кабанчике уже вся Москва знает. Ходил бы Яшка на задних лапах с подносом, рушник через плечо, шерсть завитая в золотой каракуль, а на подносе— бутылка водки и рюмка, и кабанчик бы всех рюмкой холодной водоч­ ки потчевал, ты бы, Володя, подливал, а на поднос жирные московские ребята-боро- вята бросали бы «сотельные», и вы бы хорошо кормились и ни в чем не нуждались. Отличный проект, современный бизнес! Если литература не кормит... — Саша, перестань говорить ерунду. Поехали! И мы поехали в нашу деревеньку. Проханов за рулем, а мы сзади, толкачами. Только машина вырвется из плена, я упаду в снег — и давай хохотать, как будто в меня какой бес вселился. И вставать неохота. Лежу на спине, раскинув крестом руки, гляжу в просторное, голубое, в измороси, небо, и не то я всплываю вверх, как морс­ кая рыба с глубинного дна, то ли створка раковины опускается на меня, чтобы зак­ рыть в хрустальной домовине. Женщины давай вынимать меня из снега, а я кочевря­ жусь, вываливаюсь из их рук, тяжко плюхаюсь в хладные перины, будто во мне посе­ лилась свинцовая гнетея, и беспечно, глупо чему-то смеюсь. — С ума сошел, да? Не пойдешь — оставим, валяйся тут,— грозится жена. — И останусь, навсегда останусь. Знали бы вы, как мне хорошо... * * * С грехом пополам дотащились до Часлово, попали в домашнее тепло, и с этой минуты я уже мало что помню. Жена достала из печи щи в чугунке, открыла крышку, и по избе поплыл запах уваренного мяса. Все деловито засуетились, гости стали потрошить походные ко­ томки, добывать московский гостинчик, забренчала посуда, зазвенели склянки. Но этот звук до меня доходил отстраненно, откуда-то издалека, будто на деревен­ ской росстани мерно ударяли в рельсу, сзывали на пожар. Голова моя вдруг воспла­ менилась, взялась жаром, но сам я страшно замерз, и меня стала бить крупная дрожь. Печь-столбушка была изрядно накалена, казалось бы, прикоснуться нельзя, но я, вплотную прильнув грудью к горячим кирпичам, не мог освободиться от стужи, сковавшей все тело от макушки до пят. Зубы мои лязгали, отбивали дробь. Тогда на меня нагрузили шуб и одеял, принялись растирать руки и ноги, давать клюквенного морсу, и озноб потихоньку стал истаивать, лед— отходить от сердца, а в пылающей голове появилась первая мысль, что я, слава богу, вроде бы жив. Неяс­ ные тени, проступавшие сквозь туманец, обросли плотью, прорисовались в глазах родные лица. Мне сунули под мышку термометр, и набежало всего лишь тридцать пять и две. — Не хватало мне окочуриться в канун Нового года. Вот был бы праздник... — бормотал я, едва двигая деревянным непослушным языком. — А ведь, кажется, уж там и был. Прямо какое-то наваждение. 99 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...