Сибирские огни, 2008, № 2

ЭДУАРД РУСАКОВ № СВЕТЛЫЕ АЛЛЕИ были книги на стеллаже, и книг было довольно много. Не только духовного содер­ жания, между прочим, но и стихи, и классика, и всякие словари и справочники. Несмотря на бедность обстановки, в вагончике было чисто и прибрано. А еще на стенах висели картины — три пейзажа (деревенская улица, таежная просека, горная речка) и один женский портрет. На портрете была изображена хо­ зяйка вагончика— молодая, скуластенькая, светлоглазая, радостно улыбающаяся, в розовом сарафане, с веткой сирени в руке. За двадцать лет она, конечно же, измени­ лась, но не очень. Это свойство худеньких женщин— оставаться легко узнаваемыми даже спустя много лет. А еще это свойство женщин верных и преданных, не изменя­ ющих своему слову и своему чувству. Они не меняются внешне, потому что не изменяют. Каждый раз, когда она смотрит на этот свой портрет, ей начинает казаться, будто она сама себе снится и вот сейчас проснется... ДОЗНАНИЕ Значит, что же, вот так и подохнуть? Замурованным, заживо погребенным, так и загнуться в этом тесном и душном дубовом ящике? И никто не спасет?.. А кому ты нужен — тебя спасать? Кто тебя услышит — из-под земли-то? Все, хана, отгулялся, отпрыгался, отскакался, веселый кузнечик... Но как это могло случиться? Как они могли признать мертвым живого челове­ ка? Куда смотрели врачи? Ведь врач должен был выдать свидетельство о смерти... А может, врача подкупили?.. Кто подкупил? Как— кто? Да твой лучший дружок Денис — вот кто! А может, и Нина, твоя верная женушка, была с ним в сговоре?.. Ну-у, это уж чересчур... Но я же не слепой, давно замечал их шашни, ловил их косые блудли­ вые взгляды, предательские улыбки... Я не слепой! Но как им удалось меня усыпить? Да сто тысяч способов имеется, будто сам не знаешь... Но им же проще было меня отравить! Да, но тогда это был бы чистый криминал— убийство... Это ж какой риск! А вдруг вскрытие?.. Вот они и подсыпали в бутылку с вином просто дури какой-то, да еще зная, что я и сам перед сном таблетки глотаю... вот и добавили... И получился коктейль... Надеялись, что я загнусь, а я лишь заснул летаргическим сном. Они знали, знали, что я страдаю лунатизмом, я даже из армии был комиссован как эпилептик, хотя никакой эпилепсии у меня нет и не было, все это туфта, но по ночам бродил — это факт! Вот и вогнали меня в летаргию, а врач поддался их россказням про мое пристрастие к снотворным — мол, передозировка, и кома, и смерть от остановки сердца... Как все просто и глупо! Совсем как в рассказах Эдгара По или фильмах- триллерах, или в тех страшилках, которыми мы пугали друг друга в детстве, в пионер­ ских лагерях, после отбоя, в палате... «В этом черном-пречерном гробу лежит чер- ный-пречерный мертвец... он проснулся и закричал: выпустите меня отсюда!..» Господи Боже, за что же со мной такое? В чем я виноват? Чем же я пред тобой провинился, милый Господи? За что ты меня так наказал, милосердный Боже?.. Если, конечно, ты есть... Если, конечно, я сам — существую, а не снюсь тебе, всемогущий и добрый Боже... Нет, ну правда — за что? За что?! Так он плакал и бился об стенки и крышку гроба, но никто, разумеется, его не слышал. Дышать становилось все труднее, воздуха оставалось все меньше, и он ре­ шил, что будет беречь свои силы и дышать будет неглубоко, экономно, чтобы кис­ лорода хватило подольше, потому что— а вдруг? Вдруг случится чудо? Ведь больше надеяться не на что... А вдруг?.. А вдруг?.. Он сорвал с себя галстук, расстегнул ворот рубашки. В первые минуты после пробуждения его так прошибло потом, что даже костюм влажен, и сейчас он отвра­ тителен сам себе— мокрый, как мышь, дурно пахнущий, задыхающийся, с отчаянно бьющимся сердцем, с жуткой головной болью... Он по-детски всхлипывал и причи­ тал: «За что же, Господи?.. За что?..» Как— за что? Да за все твои пакости, за все твои гнусные проделки, за все, что ты успел натворить за сорок лет жизни!