Сибирские огни, 2008, № 2

кого я сейчас видела». Сколько я ни спраши­ вала, больше мне ничего не сказала...» Но больше об этом не говорит нам в повести и сам автор. Разве что в «Святочной ночи» (из «Неоконченное. Наброски») мы видим нечто похожее: графиня Шофинг ув­ леклась влюбленным в нее молодым чело­ веком — Сережей Ивиным. До сих пор «она воображала, что любит своего мужа, — а жизнь ее сложилась так хорошо». Опустив массу деталей из ее портретной характерис­ тики, сближающей ее с Анной Карениной, заметим лишь, что после бала, вернувшись домой, к своему мужу, графиня загрустила и на все вопросы и ласки мужа «не отвеча­ ла, а слезы текли у нее из глаз. Сколько ни ласкал и ни допрашивал ее граф, она не ска­ зала ему, о чем она плачет; а плакала все больше и больше». Один и тот же тип женщины разбросан у Толстого по разным произведениям, в ко­ торых он не находит в себе смелости догова­ ривать, разъяснять, раскрывать причины, мотивы и т.д. И рядом с каждой из этих жен­ щин находятся мужья, которых с поспешнос­ тью готовы обвинить во всех бедах. «Оставь ее, человек без сердца и совес­ ти. Она плачет о том, что ты ласкаешь ее...» — говорит, в данном случае, сам автор, как будто жену графа Шофинга действительно имеет право ласкать кто-то другой. Жалуясь князю Ивану Иванычу на Пет­ ра Иртеньева, бабушка Наталья Савишна винит его в том, что Наталья Николаевна «не может быть с ним счастлива», что он и в Москву ее с собой не взял, «только чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам...» Но князь берет Иртеньева под свою защиту: «Я его давно знаю, и знаю за внимательного, доброго и прекрасного мужа и главное — за благороднейшего че­ ловека». Когда Анна обрушивается на мужа с самыми горькими упреками, не только Стива, но даже Вронский останавливает ее: «Ты не права и не права, мой друг...» Памятуя, что для J1. Толстого художе­ ственное слово было «отпечатком жизни» и что в своих произведениях уже на склоне лет (в 1903 г.) он сам не сможет провести грани­ цу между «смешением правды и выдумки», последуем за автором романа, в котором «выдумки» служат лишь ширмой для прав­ ды, умолчать о которой он на этот раз не захотел. Может быть, все началось с того, как он сам развенчает семейное предание о не­ коем Льве Голицыне: «Предание о том, что мать моя была обручена одному из Голи­ цыных, справедливо так же, как и то, что же­ них этот умер. То же, что мне дали имя Лев, потому что так звали жениха,—неверно». Эту поправку Л. Толстой внесет в свою биогра­ фию, составленную Бирюковым, но мало кого она смущала и смущает. Хотя именно это объясняет «странную случайность», связан­ ную с исчезновением в доме графа всех фо­ тографий матери, несмотря на то, что в по­ местье Толстых висели портреты всех (!) чле­ нов семьи Голицыных — друзей семьи. И даже портрет Вареньки Энгельгард, вышед­ шей замуж за князя Голицына («Отец. Жизнь Льва Толстого». Александра Толстая, с. 10). Смущало Льва Толстого и то, что в доме о матери старались говорить мало, а если и заходила речь о ней, то вспоминали только хорошее... Кроме того, Лев был четвертым сыном в семье, и в память о Голицыне была возможность назвать любого из его старших братьев! Опустив массу параллелей, связываю­ щих Л. Толстого с его героем из «Детства», перейдем к роману, в котором то, что в по­ вести лишь обозначено, здесь доведено до своего логического конца. Роман начинается с измены: Стива Об­ лонский изменил жене. Толстому прежде, чем Анна падет, важно подчеркнуть, что это почти рядовое дело в светском обществе. Все дело в том, насколько супруги умеют сохра­ нять в тайне свои отношения вне семьи. Анна не захотела таиться. В ее вспыхнувшей люб­ ви к Вронскому она не видит ничего постыд­ ного. Казалось бы, что нового в этом клас­ сическом, вечном сюжете? И почему имен­ но в это время, работая над этим романом, Толстой так изменился?.. «Мне отмщение, и Аз воздам» — эпиг­ раф, помимо прочих смыслов, прочитанных толстоведами, таит в себе главный, на мой взгляд, смысл, который важен для автора: «Не судите, да не судимы будете». Анна наруши­ ла одну из Его заповедей, это Ему прежде всего брошен вызов, и только Он ее главный судия. Но!.. «Аз воздам» — не за прелюбо­ деяние, как это принято было считать до сих пор. Вопрос: «А кто бросит камень?» в ус­ тах главной жертвы, А.А. Каренина, восхо­ дит к словам Христа, взявшего под защиту Магдалину, и снимает тем самым саму про­ блему, связанную с изменой мужу. В этом от­ ношении в романе действительно некому бро­ сить в Анну камень. Но Анна совершает са­ мый тяжкий грех, на который не пошел ник­ то (исключая Вронского), — грех, за которым неизбежно следует наказание, причем высшее наказание — кара, — это самоубийство! В этом ее преступление, к которому ее подтол­ кнуло не отчаяние, а себялюбие, гордыня, желание непременно наказать всех и в пер­ вую очередь— Вронского. Что касается автора, то и Каренин, и Анна ему одинаково дороги, они равно вы­ зывают сочувствие автора к себе, они оба — жертвы. Ни одному из них автор не дает окон­ чательно пасть в глазах читателей. Лучшим адвокатом Каренина в романе является сама Анна. В бреду, в горячке, после рождения до­ 179