Сибирские огни, 2008, № 2

романе: «жалкой и не виноватой». Такой ее увидел и Эйхенбаум. * * * «Перед нами страдание истинное, жгу­ чее, неподдельное, а виновных нет...» — не­ доумевал Б.М. Эйхенбаум. Почему в рома­ не нет виновных? Потому что их не должно было быть. Толстой сам не был судьей сво­ им героям и другим не позволил не только судить, но даже осуждать их. «В этот период не вел дневников, пото­ му что все сказал в «Анне Карениной» и ничего не осталось». Это не намек автора, а прямое указание на автобиографичность романа. Но автобиографическую трилогию «Детство. Отрочество. Юность» мы уже чи­ тали. Не значит ли это, что разгадка повести лежит в романе, равно как и наоборот?.. «Детство» написано Толстым в 23 года, а «Анна Каренина» — 20 лет спустя. Но в текстах этого временного разрыва нет. Более того, семейная драма Иртеньевых нашла свое развитие и трагическое завершение в семье Карениных. Если молодой человек, еще только про­ бующий перо, мог начинать свою творчес­ кую биографию, опираясь на личный жиз­ ненный опыт, и потому прибегнул к прожи­ тым и прочувствованным годам, начав с дет­ ства, то к роману он подступался уже солид­ ным человеком, разменявшим пятый деся­ ток лет и потеснившим почти всех известных к тому времени собратьев по перу. И тем не менее, автор «Казаков», «Севастопольских рассказов», «Войны и мира» и многих других захватывающих читательское воображение произведений не нашел ничего лучшего, чем вернуться к своей повести. Не к пушкинской Татьяне, дабы ее «дописать», как считали тол- стоведы, но — к Наталье Николаевне Ирте- ньевой! И чего ему это стоило, знал только он один. Даже самые близкие к нему люди, посвященные во все хитросплетения сюжет­ ных линий, пребывали в недоумении и от его душевного состояния, и от самого романа. Сначала он не хотел ни с кем видеться и раз­ говаривать. Художник Крамской отметит, что в нем «происходит какая-то важная переме­ на». Софья Андреевна Берс с горечью при­ знается себе: «Что-то пробежало между нами, какая-то тень, которая разъединила нас... Я знаю, что во мне переломилась та твердая вера в счастье и в жизнь, которая была». Это пишет женщина, у которой впереди — сорок лет брака с этим человеком. «Началось с той поры, 14 лет, как лопну­ ла струна, и я сознал свое одиночество», — напишет о себе сам автор в 1884 году. Речь идет все о том же 1870 годе! Подступаясь к «Анне Карениной», Тол­ стой переживает духовный кризис, перелом в миросозерцании, в нем происходит пере­ оценка ценностей, стремление «избавиться от всех наследственных грехов»... Так что же это был за роман, который еще до написа­ ния его, от одной только мысли взяться за него, так перепахал, перевернул, переиначил своего автора?! «Я как запертая мельница...» — при­ знавался Лев Николаевич в письме к своему знакомому. Лучший образ для сравнения, на мой взгляд, и придумать нельзя, чтобы объяс­ нить муки творчества автора. Любая мель­ ница служит многим, а запертая — либо не работает, либо— «воду в ступе толчет». Вряд ли это относится к Толстому. «Я... мельница», — говорит он о себе, а значит, он работает на читателя. Но писатель — «запертая мельница», а это значит, что он перемалывает будущий роман внутри себя и для себя в первую очередь. Тогда возникает вопрос: кем заперта эта мельница? Или чем? Не семейной ли трагедией, о которой приня­ то было умалчивать, но о которой далее не было сил молчать? Чтобы понять, о чем идет речь, вернем­ ся к «Детству». В повести Николеньке Иртеньеву три дня назад исполнилось десять лет. Досадуя на Карла Иваныча, а более на себя, мальчик тут же придумал для учителя серьезную при­ чину своего расстройства: «видел дурной сон — будто маман умерла и ее несут хоро­ нить». (Дурные сны и сон, предвещающий смерть, в романе видят и Вронский, и Анна. Но и в жизни, и в повести, и в романе умира­ ют матери.) Маман Николеньке запомнилась погру­ женной в свои грустные мысли, отрешен­ ной, с грустной, очаровательной улыбкой. «Когда я стараюсь вспомнить матушку та­ кою, какою она была в это время... общее выражение ускользает от меня», — говорит Николенька. «По странной случайности не осталось ни одного ее портрета, так что, как реальное физическое существо — я не могу себе представить ее», — сожалел Лев Тол­ стой, пытаясь вспомнить черты своей мате­ ри. (В романе Левин также «едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него свя­ щенным воспоминанием...») Тоску матери десятилетний Николень­ ка не способен понять, он может только фик­ сировать в памяти то, что видит, прислуши­ ваться к тому, о чем говорят взрослые, не пытаясь доискаться до причины. Со слов Натальи Савишны, 11 апреля она провела в спальне матушки. «...Слышу я сквозь сон, что она как будто разговаривает, я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка, сидит на постели, сложила вот этак ручки, а слезы в три ручья так и текут. «Так все кончено?» — только она и сказала и закрыла лицо руками. Я вскочила, стала спрашивать: «Что с вами?» — «Ах, Наталья Савишна, если бы вы знали, 178