Сибирские огни, 2008, № 2

за «песни»-рассказа, благодаря зачинатель- ному «И» становится камертоном для вос­ приятия последующих, сливающихся в сим­ фонию единого повествования рассказов о родной земле. В первую очередь это скорб- но-светлая «Березовая елка», где Новый год празднуют со срубленной в роще березой, сучья которой обвязаны «зелеными веточ­ ками от веников» — символ трудного воен­ ного детства героя, получившего заряд не­ увядаемое™ духа (привитые березе веники пахли летом среди зимы) на всю жизнь. Поз­ же эта необычная елка, повенчавшая лето и зиму, вырастет в повесть и даст побеги в виде еще двух, составивших «дерево» романа- трилогии «Светозары». Пока же эпических заданий автор перед собой не ставит, выкла­ дывая мозаику «музыкальных» рассказов и лирических микроновелл. Это и «Яков-бо- гомаз» про «чокнутого» мальчика, рисую­ щего на чердаке, в тайне от всех, картину- притчу с «тройкой, настигаемой волчьей ста­ ей. Это и рассказ «Ванюшка» о конюхе-под- ростке, в котором напускная взрослость так неповторимо сочетается с детскостью, что затмевает собой и комбайнера Пышкина и журналиста Бочарова, приехавшего писать о нем очерк. Задание редакции провалено, но Бочаров «не досадовал»: диковинный Ванюшка, который из прозы жизни может взлететь на высоты фантазии (история с «чу­ десным» спасением отца), заронил в него чувство живого восприятия человека и при­ роды без схем и «заданий». Именно такой, новый «Бочаров» и мог написать рассказы-миниатюры, где главны­ ми «действующими лицами» являются ле­ беди («Предзимье», «Лебединый клик», «Гуси-лебеди», «Оспан»), ветер («Зеленый ветер»), дождь («Березовый ливень»). При этом люди играют только вспомогательные роли. Как в рассказе «Лебединый клик», где, вопреки «антилебединой» морали молодо­ го охотника, друг убитой им «лебедушки» все-таки прилетел. Будто услышал циничные слова парня. Жалобное «Клин-клик!» лебе­ дя перевесило все якобы разумные речи азар­ тного и самоуверенного человека. И только люди, прожившие наедине с природой де­ сятки лет, могут справедливо судить других, даже ценой своей жизни. Именно такой фи­ нал ждет героя рассказа «Последняя заря»: дед Осип безжалостно уничтожает сети бра­ коньера Митьки и получает затем от него свою смертную пулю. Но и угроза расправы не остановила старого охотника и рыбака, ког­ да он увидел бьющуюся в сети «крупную, пу­ затую от икры рыбу», гибнущую вдали от не­ реста. «Загубить в такое время одну рыбину — значило загубить десятки, а то и сотни», — думает Осип. Спасая эти «десятки и сот­ ни», он жертвует собой — достойная смерть для того, кто ставит жизнь природы наравне, а то и выше человеческой. А нечеловечес­ кой и подавно. Эти внимание и любовь к «малым сим», воспевание жертвенности животных, птиц и преданных им людей, побуждает писателя еще пристальней вглядываться в мир приро­ ды, одушевляя ее самые, казалось бы, нео­ душевленные «предметы» и стихии. И одно­ временно «измельчая» свою прозу до лири­ ческих фрагментов, близких так называемым стихам в прозе. В цикле таких миниатюр под общим названием «Светлые дни» (будущие «Сполохи») П. Дедов одушевляет «степной костер», «ранний снег», «васильки», «запах сена» (названия миниатюр). Эти привычные всем приметы живой природы разных вре­ мен года писатель делает «персонажами» своих микрорассказов, заставляющими ожить окружающее их живое и неживое. Только тогда «персонаж» превращается в персонажа, а «стихотворение в прозе» — в рассказ со своим сюжетом и героями. Не будь, например, такого живого степного ко­ стра, мы бы не познакомились с дивной ло­ шадью: «К огню неслышно подойдет ло­ шадь, обдаст твое лицо горячим полынным дыханием, потом долго будет стоять, опус­ тив тяжелую голову, будто в глубоком разду­ мье, и языки пламени будут плескаться втем­ ных зрачках ее неподвижных, жутковатых глаз». Замыкает книгу большой сюжетный рассказ «Под звездами» — история того, как непривычный к деревенской жизни Карев попал в темное царство ряма (заболоченно­ го леса), вызвавшего у него поначалу «про­ тивный озноб» и чувство ужаса. Но только когда герой перестал бояться, принимая ок­ ружающий мир как должное, необходимое, важное для полноты ощущения себя чело­ веком, страх переходит в счастье: «Ах, как хорошо, как светло и торжественно было на душе, как прекрасна была эта ночь, и это одиночество под звездами, и эти легкие ро­ зоватые облака, осиянные давно ушедшим на покой солнцем, — а казалось, что подсве­ чены они пламенем костра. И мысли прихо­ дили легкие, разрозненные, как эти облака, что плывут по небу, гонимые неведомой силой, хотя здесь, внизу, тихо и безветренно, и только костер мирно постреливает искра­ ми в темноту». В этой первой книге еще чувствуется автор молодой, начинающий, у которого много впечатлений, сюжетов, тем, слов, но мало произведений. Вернее, много малень­ ких произведений. Эта сдержанность и скромность, чувство меры в изображении человека и природы, их взаимозависимос­ ти, исключающей чье-либо превосходство, явилась главной чертой в творчестве П. Де­ дова. Доброжелательные рецензенты и кри­ тики, отмечая большую любовь автора к 168