Сибирские огни, 2008, № 2

ПЕТР ДЕДОВ МЕЖДУ СКОЛОМ И КОРОЙ Так, по рассказу мамы, его долго уговаривали занять должность председателя сельского совета (высшую на селе должность), но уговорить не смогли. В мамином изложении звучало это примерно так: Приедут начальники с района: «Давай, Павел Макарович, принимай заглавный пост. В пьянках не замешан, писать-считать могёшь, любому академику фору дашь, народ тебя уважает за чест­ ность и доброту — тебе и карты в руки!» «Мне не положено, — всегда одно и то же отвечал отец. — Я беспартийный». «Верно, беспартийного никто не утвердит. Дак дело-то выеденного яйца не сто­ ит! Завтра и примем в кандидаты». «Не могу. Нагляделся, как колхозный председатель Чмарьгй над людьми издевал­ ся... Он ведь не только маты, но и кулаки распускает. Говорит, коммунисту все положе­ но... Значит, и мне надо будет так же делать? Ктоже меня без матов да кулаков слушать будет, раз наш народ так приучен?.. Нет, я так не могу. Начальником родиться надо, а из меня какой партиец, ежели мне дома курицу зарубить — и то жалко...» Зато мама вообще не ходила в школу, писать и читать выучилась сама. Читала по слогам, но я в своей жизни не встречал человека, который бы так любил читать книги. К ним она относилась как к святыне. Скажешь, бывало: давай я тебе почитаю, тяжело же тебе. — Нет, — скажет, — я сама. Чужой голос на душу не ложится, как и песня, покуда сам не споешь... К прочитанному относилась с беспощадной критикой: — Што же он, твой хваленый Пушкин, написал?!— возмущалась она .— «Птичка божия не знает ни заботы, ни трудов...» Да он что? Ведь на свете нет существа более работящего, чем любая пичуга. Возьмем хотя бы скворца. Прилетит из жарких краев, за тыщи верст, тут бы и отдохнуть. Ан нет: гнездо надо ладить. А там — яйца класть, птенцов выводить да кормить. А оне страсть как прожорливые! Хайло — больше головы, только подавай червяков да мошек. Поднялись на крыло — обучать надо, готовить к осеннему перелету. И снова — тыщи верст, скрозь дожди, ветра, холода... Как же можно так опозорить пташек? Спорить с мамой бесполезно. Когда у меня стали выходить книжки, она оказа­ лась самым беспощадным критиком. — Чего ты там опять накуролесил? — строго спрашивала она. — Пишешь про свое детство... Да, было с тобой такое: заснул на пахоте. Но будил-то тебя, хлестал кнутом не бригадир, а сам председатель колхоза! Я пытался говорить ей о типизации образа, о праве автора на художественный вымысел... Она выслушивала меня внимательно, будто во всем соглашалась, а в конце заключала: — Так-то оно так, но врать все одно не надо... ЮБИЛЕЙНАЯ ШАПКА О тех страшных годах рассказано и написано много... И еще можно вспоминать без конца. Например, о том, как наша соседка, бабушка Кулина, которая получила «похоронки» на трех своих сыновей, день и ночь молила Бога за младшенького, последнего, Степушку, и когда видела в окно идущую по дороге почтальонку, то пряталась в подпол, надеясь так спасти себя от очередной страшной вести... Или вот: в соседнем поселке Липокурово у вдовы Натальи Ивановой зимой 44- го один за другим от голода стали помирать дети. А было их всего девять, «один однова меньше». Некогда красавица, Наташа превратилась в черную головешку. Она стала ходить на скотские могильники в надежде перехватить у сельчан хоть кусо­ чек от дохлого телка или овцы, но, обессиленная, всегда опаздывала. Тогда однажды жарко натопила на ночь печь и закрыла трубу. Легкая смерть, — отозвалась мама. — Уснули всей семьей и не проснулись... Той же зимой и нас постигло великое горе: вдруг рухнула, развалилась огромная русская печь, наша кормилица, от всех болезней спасительница. Рухнула — и сразу