Сибирские огни, 2008, № 2

СЧАСТЛИВОЕДЕТСТВО О своем детстве мама вспоминать любила, охотно рассказывала всякие веселые истории: «.. .Мне десять лет не исполнилось, когда умерла родна матушка. Отец женился на другой. Мачеха злая попалась, у нее свое дите было да мы с братом Васей. Мы, дети, спали все на печи, под одним рядном. К празднику какому мачеха любила блины печь и с первым блинчиком обязательно на печь к нам, спящим, лезет. «Устя,— шепчет своей дочери, — на-ко вот, пока горяченький». А как-то раз ошиблась в потемках и меня за ногу: «Устя...» Я слышу— Устя храпит, да не растеря­ лась, руку из-под рядна выпростала— цап! Сразу два блинка, да масляных! Братиш­ ку разбудила, блинком угостила, все рассказала, да такой же хохот разобрал... Весе­ лое было времечко. Детство! И день казался длинней, и солнце светило ярче... Но детство-то недолго продолжалось. Когдаисполнилось десять годочков, отдали меня «в няньки». Это когда в чужом доме жить, за чужими детишками ухаживать. Тут было всякое: и хорошее, и худое — какая хозяйка попадется, да какой норов у дитя. Иной, да если больной попадется, — кричит день и ночь. И ты ему вторишь— выбь­ ешься из сна и тоненько, по-щенячьи, подскуливаешь, чтобы только не заснуть... Стала взрослеть, и работы вместе со мною «взрослели». Начали меня нанимать сено грести, картошку копать, коров пасти, кизяк делать, шить, вязать, куделю прясть, холсты ткать... всего и не упомнишь. Но что запомнилось на всю жизнь, так это жатва. Не зря ее называют еще — «страда». Идет лобогрейка, косит пшеницу, рожь ли, а мы, бабы и девки, следом жниво подбираем и вяжем его в снопы. Ничего на свете муторнее не бывает. От зари до зари в наклон, да по жаре, пыли— не продох­ нуть, комары и оводы последнюю кровушку из тебя сосут... К вечеру спинушка- то не разгибается, какая бабенка послабее, глядишь — ткнулась носом в землю. Морок называется... А то еще помню — и смех и горе — одна баба, Прасковьюш- кой звали, прямо на жнивье разродилась. Стаскивала снопы в суслоны и родила. Ребеночек, девочка-то, в земле и соломе извалялась, пестренькая стала; дак пос­ ле, и подросла когда, ее все курочкой-рябой дразнили... Всем доставалось, а мне, бывало, ничего-о, я завсегда с какой-нибудь придум­ кой. Представлю себе, что не снопы вяжу, а своего ребеночка малого обряжаю. Этак вот на руках потетешкиваю. Нарядным кушачком опоясываю, на ножки резвые став­ лю— иди, гуляй, Ванятко мой ненаглядный! Разговариваю эдак со снопами, и дело спорилось. В куклы-то поиграть не довелось...» Так и прожила всю жизнь «играючи» одна (отец в 41 -м погиб), нас четверых на ноги подняла и всем дала высшее образование... Надо где-то узнать: может, меня стоит занести в Книгу Гиннеса? Рекордов, прав­ да, за мной никаких не числится, зато я самый первый из всей нашей родовы и по отцовской и по материнской линии получил вначале среднее, а потом и высшее образование. Первый! Не берусь заглядывать вглубь веков, но оба родных моих деда и обе бабки были почти совсем безграмотны. Дед по отцу, Макар Семенович, умел расписаться пе­ чатными буквами, а потому против бабушки, Федоры Арсентьевны, почитал себя великим грамотеем и любил рассказывать такую вот быль или придумку. Будто при венчании с бабушкой им нужно было расписаться в какой-то церковной книге. Дед- то свои каракули поставил, а вот бабушка в нужном месте сумела вывести лишь «нулик». Батюшка, знавший свою паству, упрекнул: «Ты что же, Федора, раньше, помнится, крестиком расписывалась, а теперь нулик ставишь?» «Дак я же, батюшка, замуж вышла, — нашлась бабушка, — вот фамилия-то и переменилась». Мой отец, Павел Макарович, сумел закончить четыре класса церковно-приход­ ской школыи в нашей деревне Новоюпочи, затерянной в глухих Кулундинских степях, на фоне сплошной нищеты и безграмотности считался довольно «образованным» и влиятельным человеком. j j j ГРАМОТЕИ ПЕТР ДЕДОВ МЕЖДУ СКОЛОМ И КОРОЙ