Сибирские огни, 2008, № 2

— Потому и лучше? — Потому и лучше, — уверенно подтвердил Вася. О посещении калмыцкого жилища мы договорились сразу же рассказать дома взрослым. Нельзя же было все так оставлять, что-то же надо было делать. — Ах, нечистая сила! Ах ты, дьявол безрогий! — не дослушав мой рассказ, напустилась на меня шебутная бабушка Федора. — Да какой же леший вас надоу­ мил туда итить? Там же зараза всякая! А ну, раздевайся, сымай портки — вшей смотреть буду! — Да мы только постояли у порога, — оправдывался я, зная по опыту, что слова у бабушки не расходятся с делами. — То-то што у порога! — смягчилась бабушка. — Говоришь, и мертвые рядом с живыми на нарах лежат? Брешешь, поди-ка, все? Да это как же можно? Ведь какие оне ни есть— это же люди, твари господни. Это куда же начальство-то смотрит?.. Бабушка Федора подняла шум по деревне, и, видать, не одна она, потому что вскоре собралось собрание, на котором решили оставшихся в живых калмыков ра­ зобрать по домам. Не помню уж, как их делили, но нам достался крохотный старичок с рыбьими глазами. Да, да, у него были, как у рыбы, совершенно крутые и неподвижные глаза. Он уже не мог ходить, мы с дядей Лешей привезли его из бывшего свинарника на санках, и дядя сразу отнес его на руках в заранее натопленную баню. Он сам его помыл, а шубные клочья, заменявшие одежду старика, прожарил на раскаленной каменке. Бабушка Федора приготовила поесть из заветных запасов, хранимых ею про самый черный день — на случай чьей-то болезни или мало ли чего. Помнится, даже бутылку костяники с сахаром достала из подпола. Сама она старичка и кормила. Дала ложку овсяной каши, блинчик с постным маслом и чайную ложечку костяники. Старичок просил еще, протягивал к бабушке руки. Но она отрезала: — Будя с тебя. Нельзя с голодухи много, кондрашка хватит. Старик стал помаленьку поправляться. Застывшие рыбьи глаза его словно бы оттаяли, стали двигаться, и в них появился живой блеск. Правда, он еще сам не подни­ мался, но разговаривал, смешно коверкая русские слова. К нему иногда приходили Коля с Васей— они жили на дальней улице, у Овчинниковых. Это был их дедушка, а родителей у них не было. Старичок сильно радовался, пытался заговорить с ними по- своему, но они не желали и говорили только по-русски. — Ай, плохой ребятишки, — укоризненно качал головой старик, сидя на при- печке в постели. — Родной язык не любит... Себя не любит? Бей себя, бей! На палка, — и он протягивал ребятишкам какой-нибудь предмет, например, ложку. Видимо, так он пытался воздействовать на вышедших из повиновения внуков, внушить им патриотические чувства. Как-то я задал старику болезненно волнующий меня вопрос: — Дедушка, правду говорят, что вы, калмыки, предатели? Старик затравленно глянул на меня, но тут же успокоился, поманил пальцем, чтобы я подошел поближе, и тихо сказал: — Запомнишь?.. Да, у калмыка был предатель. У русского тоже был маленько предатель. У казаха был, у киргыза был, у немца был предатель. Маленько... Но весь народ — не предатель... Народ... хороший, вот тако-ой! — старик широко развел руки, видимо, не находя слов. С калмычатами я скоро подружился. Они оказались славными парнишками: простодушными, ненавязчивыми и всегда верными своему слову. Они оба знали наизусть «Памятник» Пушкина, где поэт выражает надежду, что его будет помнить и чтить, кроме всех других народов, «друг степей — калмык». Они знали, что Пуш­ кин некогда посетил их степи, и на полном серьезе утверждали, будто он там был женат на самой красивой калмычке, и поэтому у них на родине многие «точь-в- точь похожи на Пушкина», даже кудрявые и с «бакенами». 109 ПЕТР ДЕДОВ МЕЖДу СКОЛОМ И КОРОЙ