Сибирские огни, 2007, № 5

АЛЕКСАНДР КОЗИН л В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ... Понять бы еще толком: где оно, главное. Мысли бродили вокруг да около, терза­ ли, наскакивали со всех сторон, одна другой гаже и чернее. Что будет с городом? Уезжать? Оставаться? Как могут они сдать Москву? Мы же здесь, мы же сопротивля­ емся! Как-то там сейчас Андрей? Жив ли? Писем нет уже около месяца. Нет, сооб­ щили бы. Всегда сообщают... Таня вздрогнула. Письма... Почему она вспомнила о письмах? Что это? К чему бы?.. Встала, придержалась за стул и подошла к окну. Сердце подскочило и упало. Вот к чему... Во дворе, на проплешине детской площадки, стоял и растерянно осмат­ ривался дядя Костя. Почтальон. Был он немолод, сутул и костист. Из-за больной, покалеченной еще в молодости, ноги сильно хромал и ходил со старческой палочкой. С его появлением во дворе стихали разговоры, бледнели лица, и только широко раскрытые глаза напряженно следили, куда направит он свои тяжелые неровные шаги. В самом начале, еще летом, он бодро разносил по подъездам зеленые повестки. По порядку. Методично. Обходя двор по строгой часовой стрелке. А теперь, войдя во двор, он часто подолгу стоял и, покусывая губы, прикидывал, с кого начать... Но сегодня он что-то припозднился. Не было никаких сил ждать. И Таня, поспешно сунув ноги в войлочные боты, наки­ нула брезентовую пожарную штормовку и выбежала во двор. — Дядя Костя! Что, совсем плохо сегодня? — задыхаясь, издали крикнула она. — Что?.. А, Танечка... — углами бледных губ улыбнулся почтальон. Он как будто бы еще постарел и согнулся. Словно сумка тянула его книзу неподъемным грузом. — Здравствуй... Да нет, как всегда... Как всегда. Пишут тебе. Пишут пока. Ничего... — глухо, затихающе проговорил он. На вытянутом лице его проступала седая щетина. Глаза были красны и блуждали. — Дядя Костя... Что с вами? — заново испугалась Таня. Уже за него. — Да что же... — вздохнул он. Задрожали губы. Он провел по лицу ладонью, отдышался и продолжил: — Война, Танюша... Тебе пишут. А мне... Мне вот сегод­ ня... Написали. Сын. Под Ленинградом... Смертью храбрых... — и широкие костис­ тые плечи почтальона мелко затряслись. Таня закусила губу. ----Дядя Костя... Константин Иваныч... Нельзя вам. Не надо. Давайте, я разне­ су... Я всех тут знаю, я справлюсь... Дядя Костя вдруг выпрямился и твердо глянул на Таню влажными тяжелыми глазами. — Нет, Танюша, — ответил еле слышно.— Я сам. Это моя работа. Моя война... И за меня ее никто не своюет. Не с винтовкой, так вот с этим... — он кивнул на сумку. — Добро б еще один я такой. А у меня таких трое сегодня. В трех подъездах... Общая беда, Таня. И война общая, так что... будем воевать. Спасибо тебе, дочка... — и, потрепав ее по плечу, поправил сумку и тяжело, пристукивая тростью, заковылял в ближайший подъезд. Сжав кулаки и закусив губу, глядела Таня в сгорбленную спину несчастного почтальона. Написали... А ей пишут. И напишут однажды... Глаза сами собой зака­ тились и зажмурились. Она покачнулась. Нет. Нет! Не сметь даже думать об этом! Даже думать! Он жив, жив, иначе и быть не может. И вернется. Обязательно вернет­ ся. Надо ждать. И верить. Иначе нельзя... Но вырвался помимо воли стон. Вернется. А куда? Когда? И как, если все — и она! — сбегут отсюда под благовидным предлогом эвакуации? И Таня передерну­ лась крупной дрожью. Как хорошо все-таки, что они там, на фронте, не видят всего этого. Не знают, что из родной столицы, почти уже осажденной врагом, люди бегут, как трусы, как крысы. Каково было бы им воевать? И звучали в ушах, усиленные оглушительным пульсом крови, голоса: «Ты уж нас не подводи...» — глухо, с легким волнением говорил ей Андрей. «Я до последнего тут, что бы там ни было... Я никуда не уеду... Пожалеют они еще...» — вторил ему звонкий мальчишеский голос. «Теперь каждый за себя решает... Я за себя решил», — хрипел прокуренный, управдомовский. «Это моя война. И за меня ее никто не своюет...» — надтреснуто дрожал стар­ ческий, горестный. Обычные голоса, человеческие, совсем не страшные. Но слова были окатисты и тяжелы, как древние осадные ядра. Они падали и катились с гулким, грозным, ворчли-