Сибирские огни, 2007, № 5

Милиционер был уже рядом. Вглядевшись, Таня изумленно вздрогнула, а лей­ тенант — слышно было — оторопело икнул. Это была женщина. Да нет, совсем молодая девчонка. Большая, правда, рослая. И грубая синяя шинель тесно коробила ее крупную статную фигуру. А под шапкой были волосы. Пышные, ярко-медные. Широкое доброе лицо в веснушках напряжено, пухлая нижняя губа, кажется, заку­ шена. Будто больно ей, и она еле сдерживается. И слезы в глазах. Раскосых и когда-то, наверно, смешливых. И пушистые золотые ресницы предательски мокры. — Милиционер Котова, — представилась она тонким голоском, неумело ко­ зырнув. Глаза беспомощно скользили по петлицам лейтенанта. Будто пыталась она припомнить что-то, да не могла. — Что случилось, товарищ... командир? — Лейтенант Теньков, — щелкнув каблуками, молодцевато, насколько мог, от­ рекомендовался зенитчик, с сострадательным удивлением оглядывая ее. — Противо­ воздушная оборона. Вот... Обустраиваем позицию. Для орудия... — Бандиты... Бандиты... — стонал, мотая головой, Чижов. Платок у его носа мокро краснел от крови. Лейтенант и Чижиха наперебой, не слыша друг друга, объясняли милиционерше суть конфликта, а она непонимающе хлопала глазами, озиралась и болезненно морщи­ лась, переступая с ноги на ногу. Вот оно что... Сапоги-то на ней размера на два больше нужного. И трут, конечно, немилосердно. И при ходьбе запинаются... Таня тяжело вздохнула. Она всегдажалела таких, больших инескладных. В школе, небось, «дылдой» звали. До слез доводили. Проходу не давали. И на танцплощадке обходили за версту... Коломенскую. Да еще и рыжая, как на грех. И вдруг— воттебе!— война!А ей нет дела, дылда ты или коротышка. Рыжая ты или русая. Да и на то, женщина ты или мужчина, ей тоже, по правде говоря, наплевать. Одели во что попало, перепоясали, навесили пистолет да противогаз— иди, милая, охраняй порядок. Свисти в свисток, лови хули­ ганов да диверсантов... И она пошла. Потому что некому больше. Некому... И с горьким, тянущим чувством отчаяния наблюдала Таня за шумной сценой. За Чижихиными завываниями, угрозами и воздеваниями рук. За тягостными, сбив­ чивыми объяснениями лейтенанта и красноармейцев. И слезы подкатили к глазам, когда Теньков, совсем разжалобясь, усадил несчастную милиционершу на скамейку и помог перемотать портянки. Белая нежная кожа... Красные ссадины и волдыри. И над всем этим, на глухой торцевой стене дома, злобно чернели кривые аршинные буквы грозной надписи: «Свет в окне— помощь врагу!» И вдруг режущие, беспорядочные, плывущие звуки заставили Таню опомнить­ ся, встряхнуться и оглядеться. К роялю подошел какой-то мальчишка, поднял крышку с клавиатуры и наигрывал что-то невразумительное. Таня с трудом узнала «Чижика- пыжика». Выпорхнув из-под неумелой руки, он нетвердо, припадая и подскакивая, ковылял по двору, будто и впрямь перебрал водки на Фонтанке. Рояль был совершен­ но расстроен. А его отчаявшиеся хозяева понуро сидели на своих узлах. Их время кончилось. Позорно и бесславно. Хорошо еще, что малой кровью... Внезапно накатила усталость. Будто подкралась и стукнула по голове чем-то мяг­ кими тяжелым. И Таня, с трудом переставляя ноги, сонно и понуро пошла в свой двор. И в затуманенной, гудящей от тяжких впечатлений голове неуклюже прыгал и порхал несчастный «Чижик-пыжик». А дома, на полу комнаты, ждали ее чемодан и вещме­ шок. И, казалось, глядели на нее испытующе, в надежде на какой-то поступок. И невы­ носимо было думать о том, что ее время в Москве, судя по всему, тоже кончается... Таня отняла голову от холодных прутьев кроватной спинки, проморгалась и тряхнула головой. Задремала, что ли? Да, кажется. Сна не хватало все эти месяцы, и он, бывало, застигал ее даже на ходу. Начало пятого... Таня вздохнула, подняла голо­ ву и настороженно поглядела на окно. В самом верху его, меж раздернутых штор, над грязно-зеленой крышей соседнего дома темно серела неровная полоска мрачне­ ющего неба. «Что-то уж больно тихо сегодня...» — подумалось невзначай. Это и впрямь настораживало. Небольшой, но уже вполне весомый опыт войны приучил не верить тишине. И по-прежнему эту недобрую тишину наполняло, раскачивало и вихрило пение трубы. Горячий волнующий голос то режуще взлетал, горестно и отчаянно вопрошая о чем-то важном и опасном, то падал до низких, успокаивающих тонов, то яростно срывался и несся в атакующем азарте, то замирал и, казалось, спотыкался от изнемо­ жения. Но во всех этих ошеломительных перепадах он непреклонно звал, притягивал, поднимал и встряхивал всю душу. Звал Таню подняться — над собой, над тяготами и невзгодами, над Москвой, над войной. Подняться — и помнить. О главном. АЛЕКСАНДР КОЗИН В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ...