Сибирские огни, 2007, № 5

ки. И в мертвой тишине слышно было, как где-то вдали, наверное, на кухне, капает из плохо завернутого крана вода. Но вот... Что это? Таня вздрогнула и прислушалась. Какие-то новые, нет, ста­ рые, но уже забытые звуки настойчиво вплетались в тишину. Горячие, как поспеш­ ное дыхание, звенящие, как взволнованная речь, протяжные и затихающие, как отча­ янный отдаленный зов. Труба. Это играла труба. Таня привстала, привычно потяну­ лась к настенной тарелке радиоточки, нащупала уже пальцами ребристую пуговицу регулятора, но, пораздумав, опустила руку. Не надо. Ни громче, ни тише. В самый раз. Тихо, вкрадчиво, не резко эти удивительные звуки наполняли комнату и отзыва­ лись в душе тревожно и благодарно. Привычно сжатые Танины губы расслабились, приоткрылись, и поплыла по лицу осторожная, сдержанная, но открытая и светлая улыбка. Сощурились и блеснули веселыми влажными искорками карие глаза под сво­ енравным изгибом ресниц. «Музыка... Надо же, музыка...» — пролепетала размяк­ шими губами Таня и прикрыла глаза, покачивая головой в такт неожиданным звукам. Они вливали отраженный, мягкий, объемный свет в темно-серую сумрачную ком­ нату. И все предметы, что так болезненно, прощально только что оглядывала Таня, будто ожили, напряглись в контурах, налились красками. И как жаль, что нельзя было совсем забыться! На волне тревожащей музыки в памяти сами собой разворачива­ лись события последних двух недель. Будоражащие. Неопределенные. Пугающие. Те, из-за которых противное лягушачье слово «эвакуация» вошло и в Танину жизнь. Скверно было в городе все эти дни. Очень скверно. И начинали, кажется, сбы­ ваться самые недобрые предчувствия. Никто давно уже не надеялся на скорый конец войны. Но никто и представить себе не мог, что так быстро и бесславно просядет под главным ударом наш Западный фронт и окажется почти у самой Москвы. Мрачную сумятицу усиливало непонятное, необъяснимое молчание властей. Нет, газеты, ко­ нечно, всеми передовицами кричали о том, что враг на подступах, о непосредствен­ ной угрозе городу. На всех стенах и афишных тумбах пестрели плакаты и призывы отстоять Москву. Но кому было отстаивать ее? То и дело по улицам, неумело печатая шаг, покачивая штыками на винтовках, поблескивая очками и сединой волос, прохо­ дили колонны серьезных и устремленных немолодых мужчин в кепках, картузах, старых шинелях и телогрейках. Народное ополчение... Последняя надежда. После­ дняя? И сжималось сердце от предчувствия непоправимой беды. Закусив губу, Таня подолгу смотрела им вслед. А на восток потянулись из города вереницы и толпы беженцев. Были они закутаны во множество одежд, лица их были темны, глаза отре- шенны. Они несли в руках и за плечами, везли в тележках, детских колясках, навью­ ченных велосипедах свои небогатые пожитки. Тут же, на тротуарах, шла невеселая, но бойкая торговля всякими Полезными в хозяйстве вещами: инструментами, гвоз­ дями, посудой. Непрестанный, охваченный мрачной заразной безнадегой, этот по­ ток прерывался лишь короткими воздушными тревогами да ночным комендантским часом. Заслышав сирены, люди, бросая тяжелые вещи, рассыпались по дворам, в щели-укрытия и бомбоубежища, чтобы с отбоем снова столпиться и в суматохе искать свои брошенные мешки, узлы и коляски. Само зрелище этого бестолкового, тупого, бесконечного движения угнетало и обескураживало. Хотелось бежать куда угодно, лишь бы не видеть. Казалось, последние силы, последняя жизнь вытекает из города, как кровь из вскрытых вен. И никто не может — а может, и не хочет — прекратить это, остановить, пресечь. И разговоры. Вязкие, липкие разговоры в оче­ редях. В эти дни люди перестали бояться. И все чаще прорывалось вслух то злое, горькое и обидное, что накопилось в душах за смутные последние месяцы. Одна такая очередь запомнилась Тане надолго. Давали по карточкам ячневую крупу. В магазине через улицу. Сам-то магазин был давно закрыт, и витрины его, как бастионы, были заложены мешками с песком. Длинный, на грубых козлах, стол стоял Увхода. Два продавца в грязных фартуках неторопливо отвешивали крупу, лениво огрызались на замечания и накалывали талоны карточек на торчавшие тут же длин­ ные спицы. Стояло человек тридцать. Отрешенных, мрачных, безмолвных, измучен­ ных работой и ночными тревогами женщин и мужчин. Перед Таней стоял худой прокуренный сутулый субъект лет пятидесяти, в кепке, обтерханном пальтишке и длинном, намотанном на шею шарфе. Его засаленные, размахренные концы болта­ лись у поясницы. Этот тип то и дело дергал щекой, жевал губами и раздражающе причмокивал. Время тянулось, ужасно хотелось спать после тяжкой ночной смены на крыше. Таня несколько раз мутно забывалась, но вздрагивали коленки, и она, очнувшись, терла красные глаза и мучительно промаргивалась. 69 АЛЕКСАНДР КОЗИН В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ...