Сибирские огни, 2007, № 5

АЛЕКСАНДР КОЗИН В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ... карту становилось нехорошо. Что еще? Красный коломенский патефон на тумбочке — единственный предмет роскоши. Рассыпанная стопка пластинок на нем. «Рио-Рита». «В парке Чаир». Утесов. Лемешев. Фортепианные концерты... Все это было теперь таким далеким и нереальным, таким никчемным, что лень было даже смахивать оседа­ ющую пыль. Война играла другую музыку. Музыку суеты, неопределенности, ноч­ ных тревог, бомбежек и тяжкой изнурительной работы. Давно молчал патефон. Но та довоенная музыка все же звучала в Таниной душе, прорывалась через повседнев­ ную пугающую и изматывающую муть, не давала ни огрубеть, ни расклеиться. Вот полка с книгами. Их мало, на соседней улице была очень хорошая библио­ тека, и ее вполне хватало. Здесь самое нужное. Добротный десятитомник Пушкина. Объемистый сборник повестей и рассказов Толстого. Тонкий, затрепанный, в бу­ мажном переплете Блок. Андреевы учебники. Сопромат. Начертательная геометрия. Электродинамика... Он, заочник, корпел над ними ночами, и глаза назавтра были у него красные, как у кролика... Господи, а какие они у него сейчас?.. Учебник-разго­ ворник испанского языка. Воениздат. Андрей рассказывал, с каким трудом достал его. Тогда, во время событий. Не пригодилось... А вон — стопкой— Танины пособия и брошюры по теории музыки. Заброшены. До мифических лучших времен. А вот и кровать. В их стесненном, спартанском коммунальном быту она, соб­ ственно, и была тем, что называют семейным очагом. Уютная, с тугой сеткой, дели­ катно нескрипучая, она давала им теплое, ласкающее и, казалось, нерушимое убе­ жище от будничных тягот. Ныне далеких и наивных, как детская игра. Раздеваясь, они будто снимали с себя тяжелые доспехи и радостно бросались в объятия— постели и друг друга. Здесь дразнящим шепотком делались самые заветные и смелые призна­ ния. Здесь — уже вполголоса — рождались головокружительные прожекты буду­ щей жизни. Мирной жизни... И, как молниеносная лавина, обрушивался сон. Моло­ дой, глубокий и освежающий. Таня четко, как вчера, помнила и те две ночи после начала войны. Андрей, раскинувшись, посапывал легко и ровно. А она, отвернув­ шись, беззвучно плакала, стараясь даже вздохом не разбудить мужа. Вдохнет — и выдыхает. Медленно. Тоненько... И слезы. Сплошным потоком. На цветастую наво­ лочку подушки. Андрей, конечно, не спал. Он все слышал. И каково ему было?.. Перед самым расставанием, у сборного пункта, он, взяв ее за обе руки, заглянул ей в глаза. Таня попыталась спрятать лицо в отворотах его шинели, но он не дал. «Не реви ты по ночам, Танюша, — сказал он негромко и раздумчиво. — Не надо. Все будет хорошо. Мы постараемся. И ты уж нас не подводи...» И больше она не ревела. Незачем было. Все первые дни одиночества слезы сами текли и текли из глаз неудержимо и обильно. И однажды кончились. Выплакались. Да и не до них стало за работой и бомбежками. А подушки — вот они. По-прежнему лежат рядом. Танина — маленькая, и Андреева— побольше. Она до сих пор хранит его. Его жизнь, его тепло. Его ровное теплое дыхание, легкий запах табака и дешевого одеколона. И стоит ночью уткнуться в нее, как окажешься там, в мирном времени. В желанных объятиях... В том мире, который кажется теперь сном и сказкой. Но только эти незатейливые вещи, их дух, их неброская, никогда раньше не замечаемая жизнь, напоминают о том, что все это было. А значит, в силах людей все вернуть. Надо только постараться, напрячься, преодолеть, перебороть... Вот только когда это будет? И хватит ли их, этих сил? Заново обежав растерянным взглядом комнату с ее незатейливыми вещами, Таня устало прикрыла глаза и коснулась лба холодными пальцами. Она словно защи­ щалась, закрывалась вздернутым острым локтем от безжалостно занесенного удара. Завтра она уедет — и все это погибнет. Перестанет существовать. Здесь наверняка поселятся какие-то другие люди. И ничего этого больше не будет. И как она, куда она без этого? Как ни крути, какими умными резонами ни заслоняйся, это будет бегство. Позорное, предательское бегство из их с Андреем мира, из их дома, из их любимого города. Да, но что же делать? Эвакуационное предписание... Сдача карточек... Вещи уже собраны... Всего с собой не увезешь, но по этой причудливой логике надо увозить с собой всю Москву. А если город все же сдадут? Тогда ничего не будет. Совсем ничего. Это никак не представлялось. За этим стояла мерзкая, тягучая, серая пелена пустоты. Тогда и жить незачем. Таня провела ладонью по горячим щекам и резко отмахнула рукой, будто стряхнула что-то гадкое и липкое. Нет, нельзя. Об этом нельзя даже помыслить! И Таня обессилено опустилась на кровать, приникнув лбом к холодным прутьям спин-