Сибирские огни, 2007, № 5

Солнце брезжило где-то за домами. Было оно тусклым, редким и всегда обходи­ ло город стороной, не радуя москвичей. Второй час всего, а кажется, вечер уже, за­ кат. .. Но прорвались-таки слабые лучи сквозь мутную, сеющуюто дождь, то колючий снег, облачнуюпелену. И озарили лепной карниз дома напротив. Дом на минуту ожил, подобрел, будто мечтательно расплылся в забытой уже довоенной улыбке. И опять потемнел, осунулся. У Тани защемило сердце. Часто ли тогда, до войны, замечала она эти наивные внезапности, радовалась им? И что они сейчас? Только травят... Да и кому теперь любоваться всем этим? Опустели квартиры. Только тишь, могильная темень и пыль там, за черными окнами, одинаково заклеенными крест- накрест. Будто мечены они страшной бедой, будто чума пришла в каждый дом, в каждую комнату. Вот и Танина квартира, когда-то шумная, галдящая коммуналка на пять семей, опустела и затихла. Только огромный темный бесконечный коридор, гулко ухающий от ее одиноких шагов. И бумажные печати на дверях комнат... И к родителям не сбежать. Уехали они. На Урал. Вместе с отцовским заводом. И казалось Тане в лихие минуты, что она одна. Одна во всем городе. Не с кем посоветоваться. Некому поплакаться. Не от кого услышать хоть слово утешения. Умом она понима­ ла, что это не так, что в случае беды всегда рядом окажутся люди. Помогут, не говоря лишних слов и не брызгая никчемными слезами. Она и сама уже стала такой — бесслезной и немногословной, готовой и к беде, и к любой помощи. Потому что беда уже пришла. Большая. Общая. Но становилось порой до горячей рези в глазах жалко— и себя, и прошлой, так быстро оборвавшейся жизни. Танька, Танюшка... Смешливая и непоседливая московская девчонка. Давно ли с визгливой ватагой подружек носилась она вот по такому же дворику до посинения, до ряби в глазах, до взмокшей спины и содранных колен? Давно ли о пустую ваксо- вую жестянку до крови сбивала пальцы на босых ногах, прыгая в классики? Туго было с обувью. Да и со многим было туго тогда, но это была мирная жизнь... А потом, повзрослев, пропадала допоздна в музыкальной школе, до боли в скулах и судорог в пальцах борясь с огромным своенравным роялем. А дальше— музучили- ще... Она хотела стать музыкантом, но называлась почему-то музработником. Спер­ ва это резало слух, потом забавляло... Занятия в школах, детских садах, концерты в вечерних парках в пьянящем запахе сирени и черемухи... И вот она уже не Таня, а Татьяна Васильевна... И вот она уже замужем. Полгода. Всего полгода прожили они с Андреем. И вот. Все оборвалось. Будто выдрали что-то из души. С мясом. По живо­ му. Даже семьи-то нормальной не создали. Собирались, мечтали. Загадывали о бу­ дущем первенце, да не сложилось как-то. Не успелось. Не завязалось. Многие знако­ мые женщины тогда завидовали ей. Особенно в августе, когда из Москвы организо­ ванно, в спецпоездах, увозили детей. Странно и больно было видеть их, таких малень­ ких, зареванных, с чемоданчиками и узелками топающих на вокзал. Таня помнила едва ли не мокрые от слез перроны. Матери сдерживались до последнего, но, когда поезд трогался, заходились в рыданиях, кричали, бежали по платформе вслед... Горе, правда, было недолгим. Все уже понимали, что война идет большая, страшная, не­ бывалая. И Москве, скорее всего, придется очень туго. Но той зависти к себе Таня не могла понять. Ни тогда, ни сейчас. Сложись все хоть чуть-чуть по-другому, был бы у нее малыш — может, и не знала бы она этих мучительных раздумий и колебаний. Уехала бы с ним, растила бы его. И в нем про­ должалась бы их с Андреем жизнь. И не маячил бы перед ней этот тягостный безна­ дежный вопрос. Как сохранить, как сберечь эту — уже такую далекую — их пре­ жнюю жизнь, этот их маленький, непритязательный, вещественно скудный, напол­ ненный только ими, их любовью, мир. Мир, безжалостно оборванный войной. Вот, у окна, письменный стол. Самодельная, Андреевой конструкции, лампа на нем. Ее хитрый абажур бросал четкий яркий свет на стол, не рассеивая по комнате и не мешая Тане спать во время ночных занятий мужа. Вот коробка папирос «Казбек», забытая им, когда он уходил. Россыпь его писем, желтоватых солдатских треугольни­ ков: «Жив-здоров... Формируемся... Пока не пиши, номер почты потом сообщу... Не отчаивайся, не грусти. Мы их еще погоним... Помни...» Редкими праздниками были эти письма для нее. А теперь и вовсе... А вот карта мира над столом. Западная часть Союза исчеркана карандашом. Это в первые суматошные дни пытались они представить себе направления немец­ ких ударов и ответные действия наших фронтов. Дальше — восточнее — шли уже Танины пометки, пока еще можно было их делать. Сейчас при одном взгляде на эту АЛЕКСАНДР КОЗИН В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ...