Сибирские огни, 2007, № 5

АЛЕКСАНДР КОЗИН В ТОМ САМОМ ОКТЯБРЕ... не тяни, ладно? — долго, внимательно и просительно посмотрел на Таню, тяжко повернулся и, устало топоча, ушел по коридору. Хлопнула вдали дверь. Таня снова бессильно уронила голову к коленям. Вот оно. Настало. И никуда не денешься. Не было уже ни слез, ни сил. Все рушилось. Необратимо и непоправимо. Уже давно собран был большой фанерный чемодан. И военный вещмешок. Вот и все ее пожитки. Осталось только подхватить их, запереть дверь, спуститься вниз, доложиться управдому и ... И стать одной из многих. Уходящих. Уезжающих. Бегу­ щих. .. Но это было немыслимо и невыносимо. «Город освобождается от балласта, — слышались в эти дни там и тут странные, с неясной подлинной слова. — Чем меньше будет слабых и беспомощных, тем легче будет защищаться». И повсюду Тане казалось, что это ее, именно ее считают все слабой, беспомощной и бестолко­ вой. Балласт... Мешок с песком. Но песком хотя бы можно тушить зажигалки... А она? Она, небось, и винтовку-то не поднимет! И не важно, что в когда-то смешливых карих глазах давно поселились усталость и упрямство, а в углах губ легли две замет­ ные терпеливые морщинки. А руки... Ее тонкие, изящной лепки руки, которые так прекрасно и привычно смотрелись на клавишах рояля, на струнах гитары! Их было теперь не узнать. Сбитые, в шершавых мозолях, с обкусанными ногтями и поджив­ шими следами ожогов. Рытье рвов, заготовка дров, ночные схватки с зажигательны­ ми бомбами... Это так. Но какой из нее боец, если немцы все же окажутся здесь, в городе? Что она сможет? Что зависит от нее?.. И не страх даже, а гадливое, склизкое, темное недоумение все чаще просилось из закутков души. Таня не могла предста­ вить, что будет, когда на эти улицы, в этот— ее!— город ворвутся торжествующие фашисты. Собственная судьба не очень волновала ее, не думалось об этом. Но то, что чужие, ненавидящие все здешнее люди будут хозяйничать здесь, грохотать сапо­ жищами, глумиться над людьми, разорять их дома и без стеснения гадить на улицах — этого нельзя было осознать и— хотя бы мысленно— допустить. Об их порядках и манерах Таня была вполне наслышана из газет и радиопередач. Но куда страшнее были рассказы тех, кто видел это воочию. Жуткие подробности способны были ис­ требить веру в человека вообще. Это были изверги, распоясавшиеся уроды, не при­ знающие ничего человеческого в тех, на чью землю пришли. Их нельзя было ни в чем убедить. Только убивать. И казалось порой, что сошел с ума весь мир, и, чтобы уцелеть в нем, надо точно так же озвереть и оскотиниться... Эти раздумья, столь ошеломляющие и болезненные, то отступали и тускнели, то наваливались снова. А теперь, когда фронт был уже слышен, все труднее станови­ лось справляться с мрачными, щемящими предчувствиями. Спасала работа на ук­ реплениях и воздушные тревоги. Там требовались только терпение и выносливость. А раздумья лишь вредили и расхолаживали. И противны они были уже. Гудящая к концу дня голова распадалась на куски от усталости. Но стоило отдохнуть и остаться одной, как наплывали вдруг эти ноющие, зудящие, вопросительные мысли. А тут еще проклятый управдом! Не уснуть больше... Да и стеречься надо: теперь и днем бомбят. Уехать бы, в самом деле, забыть эту бредовую маету, не слышать взрывов, не видеть больше этих мерзостей, вздохнуть свободно... Да не забудешь. И не вздохнешь. Таня медленно, раздумчиво, как в полусне, поднялась и подошла к окну. Надо было что-то делать, надо было решаться... Но это пока выше ее сил, и она тянула время. Отодвинула тяжелые, перешитые из старых одеял, шторы, сощурилась на неяркий, смурной осенний денек и, опершись руками о подоконник, приникла лбом к холодному стеклу. Потом щекой. Уловила в стекле свой горящий вопросительный взгляд и отстранилась. Привыкшие к свету глаза заскользили по двору, такому родно­ му и такому новому теперь. Он облысел, как стриженный под машинку новобранец. Исчезли милые уютные закутки, заборчики, сарайчики. Не трепалось больше на веревках меж шестов мокрое белье. Да и сами эти шесты и перекладины пропали. Остались там. В мирном времени. Исчезла и половина деревьев. Старые раскидис­ тые липы, таинственно и зазывно шелестевшие листвой каждую ночь, в самый раз­ гар дурманящего цветения были спилены и увезены. Не стало и детской площадки с ее деревянной песочницей, качелями и теремками. Все это пропало за один день, когда Таня работала за городом на укреплениях. Утром ее поразила эта пустота. И длинная, глубокая— в человеческий рост— траншея, как грубый рубец, пересека­ ющая двор. Таня даже всплакнула. Коротко. Плакать подолгу она уже разучилась. Ею, как и всеми вокруг, уже овладела эта неумолимая, непреклонная логика войны. И в ее жестокой правоте Таня окончательно убедилась, когда на крыши и во двор стали падать немецкие зажигалки. От них горело все. Даже кровельное железо...