Сибирские огни, 2007, № 5

ЛЕОНИД НЕТРЕБО БАНИЩЕ 17. Абрам Ночь, давно отвыкшая от фонарей и безалаберного шума беспечных гуляк, но притерпевшаяся к выстрелам, звону стекла и топоту погонь, выкрикам мольбы и угроз... Черное окно приюта мерцает, будто проскакивают по экрану полдюжины пус­ тых кадров немого кино, следом бухают раскаты грома... В городе еще нет дождя, судя по сухим стеклам, но гроза подбирается все ближе. Это видно по сполохам и слышно по завыванию ветра, который, в дополнение к свому тревожному соло, хлещет ветками рябины по карнизу, пугающе бухает незапертой чердачной дверцей и скрежещет старыми листами расхлябанной кровли. На душе тревожно, тяжесть, а стук сердца отдается во всем теле. В дверь постучали. Нянечка, боясь открыть, позвала истопника. — Кто там? — грозно крикнул истопник, обращаясь на ту сторону двери, при­ кладываясь к ней ухом. — У!.. Мм! Мум! — Отзовись, а то армейца кликну! — Ммы!..Ум!.. Нянечка сбегала к окну. Вернулась успокоенная: — Баба, вроде, с дитем. Отвори! Истопник открыл, впустил женщину в лохмотьях, которая зашла, сильно припа­ дая на одну ногу. Над лицом ночной гостьи нависал дырявый платок, из-под которого торчали смо­ ляные кудри с лоскутами-проседями— как будто кисти горностая на черном каракуле. Втазах— страх, настороженность, обида, злость, решимость— всплесками; то одно, то другое. Она огляделась с нескрываемой подозрительностью, вынула из рубищ боль­ шой сверток и протянула его нянечке. Это действительно оказался грудной ребенок, завернутый в шерстяной платок, спящий, с мокрой тряпицей во рту вместо соски. — Ты что, гражданка, — воскликнула нянечка, отпрянув и вскинув ладони к щекам, — ребеночка в приют сдать хочешь? Да ведь у нас все переполнено! А это, видать, твой? Твой же? Гостья кивнула с глуповатой гордой улыбкой. — Значит, не сирота. Куда ж ты его?.. Женщина замычала, зажестикулировала. Взяла ребенка под мышку, будто ру­ лон материи или куклу, и стала тыкать в него пальцем. Затем, закатив глаза, схватила себя за горло... Раздражаясь оттого, что ее не понимают, она стала перебирать в воздухе двумя пальцами, указательным и средним, показывая бег. В заключение наклонила голову к плечу, подложила ладонь под щеку и закрыла глаза. — Немая, наверно, — пробормотал истопник, -—и — того... — он откровенно повертел пальцем у виска. Нянечка перешла на официальный тон, крича, как глухой: — Гражданка! Мы вот с ним, — указала на истопника, — детей не принимаем, нет. Не уполномочены! Ага! Понимаешь? Вы приходите завтра. То есть сегодня, но с утра. Начальство будет. Все по-законному, документы оформят!.. Но женщина решительно замотала головой, отступила, уложила сверток на пол. Ребенок проснулся, избавился от тряпицы-соски, заплакал. Женщина равнодушно двинулась к двери. Санитарка торопливо подняла плачущего с пола, истопник загородил безумной дорогу. Та стала толкать мужчину, убирая с пути, затем попыталась драться, норовя поцарапать сопернику лицо и укусить за руку. Потом отступила, медленно и грозно полезла под одежду и вдруг резко выбросила вперед руку с ножиком... Истопник отпрянул, вытаращив глаза и загораживая ладонями лицо: — Тих,тих,тих!.. — Ладно, ладно, гражданка! — примирительно закричала санитарка. — Никто тебя не держит, и дите возьмем, куда с тобой денешься. Угомонись только! Буйная на удивление быстро успокоилась, спрятала ножик, довольно замычала, поймала ладонь санитарки, поцеловала. Затем опять пошла к двери, на этот раз ис­ топник уступил ей дорогу, отойдя от греха подальше. — Стой, гражданка, не убегай! — опять вскричала санитарка, часто покачивая плачущего ребенка. — Скажи хоть, как его кликать-то? Как звать? Ой, беда с тобой,