Сибирские огни, 2007, № 5

будет. А мне свой маузер отдай... Да не бойся, что ли, не насовсем! Тоже... оберег мне... загадал... Должок свой тебе сегодня ужвернул... Как ониЖаннуд ... Галилео и прочих... Одной сволочьюменьше... Сколько их еще? Где взять силы? Не знаю... И поцеловал горячо и еще что-то безумное бессвязно шептал на прощание, идя рядом с бричкой, с опаленными ресницами, плюя на тряпицу и отирая лицо и кожан­ ку от запекшейся крови... Конец лесной дороги. Кажется, прошли самые опасные версты. Впереди, с од­ ной стороны тракта, показались деревенские крыши, а с другой, за перелеском — пологий берег реки. Скоро оживленная росстань, а там до города совсем немного. Успеть бы дотемна. За что вчера ругал ее Иван, казалось, готовый убить? Некуда было выплеснуть раскаленный шлак из своей обожженной зноем души? Ведь прекрасно знает, что Марта не иудейка, а выкрестка — перешедшая в христианство еще в одесском при­ юте, куда попала после погрома девятьсот пятого года. Вот когда она отреклась от «своего», как требовал вчера разъяренный Иван, любимый ею человек— задолго до того, как отрекся он... ВМартиных документах все стало приемлемо по части вероисповедания, кото­ рого, на самом деле, в душе, уже не было никакого— безбожная пустошь, с чахлы­ ми кустиками дырявой зелени, побитой пагубным смерчем и лишь слегка одухотво­ ряемой теплым дождем традиций местечка, где проходило детство... Разбитная юность— угар, давший хоть какую-то уверенность в себе, империалистическая вой­ на— уход от трясины, осененный долгом (не прав Иван— ив ней тогда, как и сейчас, было чувство долга!), а следом— вспышка надежды— революция! И вот прозрение, в котором она никому ни за что не признается: революция — мираж... Вместо оазиса, с живительными колодцами, фонтанами и павлинами в виноградных кущах— пот, слезы, кровь, смертные грехи... Окровавленная, завши­ вевшая, голодная, братоубийственная бесконечность— ни конца, ни края. А Иван— молодой, несозревший вулкан, к которому она пристала в этой тоск­ ливой безбрежной безысходности: в раскаленной лаве уже гибнут их братья и сест­ ры, но положение для Марты, балансирующей на краю кратера, еще не смертельно, и в гейзерах— хоть горячая, но вода! Счастье ли это?... А в чем еврейское счастье?.. Нет его! Как будто гром с неба— винтовочный залп, густой и неумолимый. Часть крас­ ноармейцев погибла сразу, другая пыталась отстреливаться, двое побежали к реке, но их уже нагоняли конные гайдамаки. Марта получила пулю в ногу и корчилась от боли на бричке, замечая, впрочем, как разбойники расправлялись с выжившими после залпа красноармейцами из со­ провождения, безжалостно коля их штыками, рубя саблями, добивая дубинами. Ее запряженная лошадь пала на задние ноги, словно присела отдохнуть... Теперь иМарте конец. Только вот прежде измучают, надругаются... Превозмогая боль, повернулась на спину, достала Иванов наган, горячо поцеловала его, будто любимого, приткнула ствол к сердцу, зашептала слышанное в детстве и навсегда оставшееся в памяти: — Господь Вселенной! Прощаю всех, кто обидел меня, и да не будет никто наказан из-за несправедливости, допущенной ко мне! — и добавила уже не из молит­ вы: — И меня прости, Господь Вселенной! Осечка!.. Ах, Иван, наказание ты мое! — Да куда ж ты, забава наша! — крикнул подскочивший краснорожий бородач, оскаливаясь волосатым ртом, и, весь дрожа, стал отнимать оружие. — Рано ишшо! Награда ж ты наша. Медаль гайдамацкая! Марта боролась, с ужасом представляя, что с ней сотворят. Бородач матерился, выкручивая ей руки, а когда отнял револьвер, засмеялся и со всего маху ударил лежащую кулачищем по лицу. Но та не успокаивалась, а, перевернувшись на живот и плюясь кровью, продолжала шарить руками в соломе, силясь отыскать свою сум­ ку с документами, в которой всегда была ее любимая финка— одесский талисман... Бородач поднял с земли дубину и, бормотнув: — Эх, шалыга, не убий! — размахнувшись, опустил ее на голову женщины. .. .Марта очнулась. Вокруг стояли разбойники и довольно шумели: ЛЕОНИД НЕТРЕБО БАНИЩЕ