Сибирские огни, 2007, № 5

ЛЕОНИД НЕТРЕБО БАНИЩЕ стиляг, когда они идут вразвалочку, намеренно кривя ноги в брюках «клеш», и бесе­ дуют о важном на каком-то примитивном, но все же эзоповом языке (картинка, запомнившаяся Анатолию из какого-то старого фильма). Напрасно он задел Анатолиеву гордость. А гордость, оказывается, есть. Еще отец говорил как-то, что в критические минуты человек становится таким, каков он есть, без притворства, без напуска. Вот и сейчас Анатолий осознал наличие у себя обыкновенной человеческой гордости: если бы ее не было, то, наверное, он давно бы уже развернулся и, демонстрируя равнодушие и небрежность, ушел. Или минуту назад вовсе не побежал бы за воришкой— ведь воровство предотвращено, в чем его, бригадира, несомненная заслуга. Достаточно было бы поднять тревогу, вызвать милицию, позвонитьЖульен Ибрагимовне... — Давай разойдземся, щтудент! — уже не так решительно заговорил вор. — Вщтань на колени и отсвернись, тебе ничего не будет, я просто уйду. Анатолий не двигался. Вор продолжил, видимо, предполагая, что еще немного, и студент сдастся: — Сам посуди: я щас щпасаю жизнь, щвободу, а ты выполняищь долг. Че силь­ нее? — и сам ответил: — Мое сильнее, и поэтому я тебя победю. Анатолий нервно ухмыльнулся этому «победю», что, на удивление, прибавило ему уверенности, ослабило страх, который, казалось, начинал пронизывать его, пос­ ле того как вор начал говорить. Он не уходил, но и не двигался, а только тяжело дышал — от погони и волнения. Тогда двинулся жулик — вперед, на Анатолия, но с опаской, выставив вперед худую руку с ножиком, как фехтовальщик шпагу. Анатолий отступил. Панически оглянулся — и заметил швабру, стоявшую в темной впадине закрытой двери, видимо, забытую вечерним уборщиком в коридор­ ном аппендиците. Теперь он отступал быстрее, торопясь схватить это единственное здесь оружие, которым можно противостоять ножу, змеиным жалом подрагиваю­ щим в руках жулика. Но жулик заметил взглядыАнатолия и разгадал его оборонительные намерения. «Фехтовальщик» взвизгнул, увидев, что швабра уже в ладони Анатолия, и, делая выпад своей «шпагой», достал до отпрянувшего Анатолия своим змеиным орудием. Почти достал, чиркнув по рукаву своего преследователя, и тут же получил удар массивной поперечиной швабры по лицу, в верхнюю челюсть, под самый нос. После полученного удара воровской страх затмил показное бешенство, но, сле­ дуя законам жанра, вор, плюясь и утираясь, размазывая кровь по щекам, от губ до ушей, просвистел-прошипел полагающуюся от него угрозу (удар в зубы добавил его шепелявости): — Ну, вще, щтудент!.. Отгулялщя! Ищ-под жемли найду, гад буду, даже если щечас не дощтану! Анатолий удивлялся своей крови, которая проступала сквозь рукав и уже капа­ ла на пол, и медленно осознавал, что несколько секунд назад безотчетно травмиро­ вал этого агрессивного, но уже не такого страшного вора. — Что за кипишь, коллеги?— услышал Анатолий за спиной. В светлом проеме, от которого перпендикулярный аппендициту коридор разбе­ гался налево и направо, стоял кочегар — показавшийся огромным кочегар Борис, поигрывая кочергой, как тростью, загораживая выход из «аппендицита» и недобро поглядывая то на Анатолия, то на худого жулика. У Анатолия упало сердце: вполне возможно, что это сообщники — два уголовника, для которых он, студент, чужой, мешающий элемент в неудавшейся «по-тихому» преступной игре. Если это так, то что он может сделать, вернее, что ему остается? Упасть на колени и просить проще­ ния за вмешательство в их дело? Или биться до конца и наверняка пасть под ударами ножа и кочерги, против которых швабра— анекдотическая игрушка. Все трое молчали. Борис и воришка смотрели друг на друга. Сбывались худшие опасения. По восторженному, где-то подчиненному взгляду воришки и все понимающей улыбке Бориса Анатолий понял, что он в западне. И от этого понимания он вдруг перестал наблюдать за своими врагами, а обратил взгляд на то, что было перед глаза­ ми— на саженую стену, возвышавшуюся сейчас над ним, но не элементом западни, а плоскостью, с которой когда-то содрали фрески, потом перештукатурили, забели­ ли... Он мысленно взмолился, обращаясь неизвестно к кому, может быть, ко всем,