Сибирские огни, 2007, № 5

ЛЕОНИД НЕТРЕБО БАНИЩЕ — .. .это безводные источники, облака и мглы, гонимые бурею... им приготов­ лен мрак вечной тьмы... Вжик! — и нет руки выше локтя, упала рядом. Шашкой Иван владел лучше, чем револьвером. Закричал, но не чернец, а Иван, обрызганный кровью: — Скорей, мать вашу!.. И закружился вокруг жертвы, размахивая шашкой, как шаман дубиной, не ре­ шаясь ударить еще раз, выкрикивая приговор: — Пользуясь чрезвычайными полномочиями по пресечению контрреволюци­ онных проявлений!.. Но от сильного волнения потеряв способность внятно формулировать мысль, вдруг замолчал, как споткнулся, итолько знаками призывал чоновцев к действиям. Подтащили к треноге, приподняли, вложили голову в петлю, подтянули пере­ брошенную через рогатку венца веревку. Налегли: раз, два, три— как корабельщики на парусный канат. А веревку-то, на которой сюда приволокли, в возбужденной спешности с ног не сняли — и повис чернец колоколом: полы рясы раздуты гигант­ ским шеломом, связанные белые ноги болтаются, как било с хвостом. Дерни — сейчас зазвенит!.. -— Бог ты мой!.. — прошептал комендант. —•Чисто колокол! — и тайком от Ивана перекрестился. Красноармейцы, потрясенные, стояли смиренным полукругом, задрав головы с выпученными от ужаса глазами. Иван, уже обретший дар речи, торжественно зачеканил, вскинув подбородок, глядя на изуродованное мертвое лицо, качающееся под вершиной треноги: — Именем революции!.. За контрреволюционную деятельность, за конкретный саботаж, проявившийся в попытке порчи республиканского имущества, поджога!.. Красноармейцы молчали, как завороженные, не меняя положения тел и, как показалось Ивану, не веря в слова приговора. Иван, задрожав от неизвестного доселе чувства, порожденного рядовой, каза­ лось бы, казнью, которых свершилось уже десятки на его недолгом, но насыщенном веку, заклокотал торопливо, как будто оправдываясь, окровавленной шашкой указы­ вая торжественно то на «черный колокол», то на серые, ободранные от пата, бескре- стовые купола монастыря, хорошо видимого в прогалине леса: — Вот вам, мракобесы, жергвенный агнец— кусок контрреволюции! За наших убиенных и убиваемых вами бесчисленно товарищей! Ради светлого будущего! Вот вам!.. Вот вам, кровопийцы кровожадные!.. Языческие последыши! Иван окинул взглядом хмурых соратников с недоверчивыми глазами и продол­ жил, подстегивая себя напускным гневом, обращенным к качающемуся трупу: — А не то ли вы, религиозные псы, захребетники народа, черные мракобесы, сотворили с Джордано Бруно, Александром Калиостро и Жанной-д-Арк?.. Но мы— не вы! Потому что мы не совершаем ритуальных убийств! Вы их— за идею; а мы вас — за конкретные, подлые, античеловеческие дела!.. Говоря о церковных преступлениях мирового охвата, Иван всегда представлял своего сельского попа — мордастого, с надменным похотливым взглядом, жравше­ го тайком в посты сало и сметану, приучившего прихожан к щедрым пожертвова­ ниям в пользу церкви, а на самом деле к подачкам в свой адрес, и бесстыдно соблазняющего вдов, которых особенно много стало с началом империалистичес­ кой войны, обнажившей, кстати, порочную суть самодержавной власти, подпирае­ мой церковью. К Ивану постепенно приходило понимание искусственности всех религий, а учитывая меру их воздействия на мировые процессы и души людей— понимание их намеренной ложности и вредности. Таким выводам способствовал не только его детский глаз, разглядевший вопиющее, циничное притворство местного батюшки, но и полученное, с великим напряжением сил его родителей, образование, не харак­ терное для простой крестьянской семьи: четырехклассное училище, учительская школа и даже кратковременная учеба в университете. Именно в университете, оби­ тая в прогрессивной интеллигентской среде, куда относило себя студенчество, Иван, наконец, окончательно рассмотрел спайку власти и церкви: осуждение «Закона божь­ его», этой брехливой поповской науки, переплавилось в ненависть ко всему самодер­ жавию. Отсюда он, бросив учебу, что называется, с головой ушел в революцию.