Сибирские огни, 2007, № 5

отец до войны во врагах народа числился, горбатился на лесоповале, а после болел и загнулся из-за таких, как мой отец! Тоже, говорит, в лагере был, только с другой стороны! С другой стороны печи, говорит. Словом, несет всякую околесицу, как ополоумел. И я — он, он, то есть! — через это стал детдомовским, и жизнь, мол, через это не сложилась... Бродяжничал, воровал... Я ему: ну, думай про моего отца покойного, как думаешь, только вот я юридически уж точно безвинен... Кочегар перевел дух, закурил и продолжил: — И он меня тогда буквально за горло взял. Здоровый, черт! И шипит: я тебя, гниду, насквозь вижу. Гены у тебя гнилые, мертвечиные! Отец у тебя живым трупом был, когда тебя зачинал. Мутант ты от трупного семени. А потому сожгу тебя в нашей топке, чтобы больше не размножался. Приду ночью, в твою смену, и живым в печь затолкаю!.. И глупость такую говорит: размножаться! У меня ведь уже дети... Сиротами хочет их оставить, а кому от этого лучше?.. И за что, я спрашиваю, за что? Ведь сын за отца не в ответе! При последних словах кочегар вопросительно посмотрел на Анатолия, как бы призывая его подтвердить юридическую невиновность сына лагерного кочегара. Они дошли до бригадирского кабинета. Только сейчас Анатолий понял, что не знает имени своего собеседника. — А как вас зовут? — Ким. Отец так назвал. В честь коммунистического интернационала молоде­ жи, был такой, ты, наверно, изучал. Он был вчисле первых делегатов, как отличивший­ ся на хлебозаготовках... —Ким вздохнул.—Вот с тех пор, с того пьяного конфликта, и боюсь. Вдруг придет ночью и— действительно... У нас с ним ведь у каждого свой ключ! Иногда так боюсь, что, кажется, легче в петлю влезть, чем так страшиться. Анатолий не знал, как успокоить Кима. — Все-таки не придавайте значения чужим словам. У отсидевших, насколько я слышал, это в порядке вещей — припугнуть. Они так авторитет держат. Испугают человека— вот и, так сказать, уважение. Больше нечем себя поднять, ну и стараются ближнего принизить. Ким согласился: — Это понятно. Бывший жулик— а туда же, в благородство играет! Да и почему бывший? Думаешь, раскаялся? Как же! Здоровье подкачало: обмен веществ нару­ шился, располнел, в форточку не пролазит— вот и пошел работать. А до этого ведь только ворованное и жрал, не давился! Ни жены, ни детей. Бесполезный человек! Но на грех его еще вполне хватит. Честно признаюсь: страшно... Так что ты, бригадир, позволь мне ночью где-то рядом с тобой находиться. Я за ночь несколько раз сбегаю, угольку подброшу, и опять сюда... Идет? Ночь они коротали вместе. Ходили подбрасывать угля, затем на час укладыва­ лись «покемарить». Анатолий ложился на диван, Ким—-прямо на теплый пол, сги­ бался, сворачивался, как гусеница; либо затихал, либо рассказывал: — А ведь отец у меня до войны был заслуженным человеком. Награды имел, положение. Ценился, по службе двигался! Потом в опалу попал. По несправедливо­ сти. Был такой период— перегибы. Проходил, наверное, по истории-то? А тут война. Штрафбат. Вот, судьба-то иной раз как куражится, какую едкую усмешку творит: жил себе человек, жил, сплошная от него польза окружающему и себе полный дос­ таток, только что детей от всегдашних забот не заводил. И тут вдруг — раз! И все кверху тормашками!И все заслуги— в ноль... Из последнего заключения вышел—- а жизнь-то прошла! Хорошо, женщина попалась. Хоть немного по-человечески по­ жил. Я у него уже, получается, поскребышем получился. Ну, вот у тебя, к примеру, отец кем был?— спросил Ким с явным ожиданием услышать нечто необычное, что хотя бы в чем-нибудь могло приравнять Анатолия к нему. Анатолий пожал плечами. — Так. Никем особенно. Он у меня учитель. Анатолий прочитал на лице Кима разочарование таким неинтересным отве­ том. И, подумав, вспомнил (получилось— смилостивился): — А родитель у моего отца, кажется, каким-то монахом был. В этом городе, кстати. Ким ожил, сел, вытянул шею, подался подбородком в сторонуАнатолия, приго­ товился слушать дальше. Анатолию продолжать не хотелось, но отмахнуться от тако­ го просящего внимания не мог.