Сибирские огни, 2007, № 5

— А теперь представь: в камеру, что наверху, заводят людей. В ту камеру, что наверху. Людей... Ну? Кочегар сказал это намеренно зловеще, видимо, задетый беспечностью собе­ седника. Наверное, трудно оставаться нормальным на такой «адовой» работе. Анатолий улыбнулся: дескать, шутите? Но кочегар, раздувая ноздри и глубоко дыша, не шутил: — Разных людей. Мужчины, женщины, дети... Много. Как говориться, яблоку негде упасть. Но только яблок никаких и никогда уже не будет!.. Потому что там, сверху, кое-кто закроет дверь на внешний запор, чтобы ни одно яблочко из камеры не выкатилось... Представил? — Ну, — Анатолий перестал улыбаться: как-то быстро утомился от глупостей нового знакомого, который, видно, намеревался глумиться дальше. Ведь предупреж­ дала Зоя... — Нет, бригадир, не «ну»... Не «ну» мы с тобой будем делать. А будем теперь топить печь. Сначала дровишки для розжига. Да поскорее бы все разгоралось! Да ватки бы в уши, чтобы не слышать. Да почаще надо подбрасывать уголька, чтобы побыстрей можно было ватку из ушей вынуть! А?.. Анатолий направился к выходу. Кочегар, казалось, прыгнул следом и зашептал в ухо: — Только печка, геенна адова, быстро-то не умеет. Быстрее не получается... Ты в нее больше, чтобы не мучила, а она— нет, задыхается!.. Анатолий, остановился, хотя желалось наоборот— броситься наутек от сумас­ шедшего, отчеканил: — Ладно, я пошел, извините. Завтра на занятия. Нужно что-нибудь хоть почи­ тать. Спасибо за экскурсию. Он не смог унять дрожь, и голос его вибрировал. Кочегар также дрожал и тоже, уже отрезвленный, пытался совладать с собой. Бурно дышал и заикался: — Ты, бригадир... не обижайся. ..Я... короче расскажу... Отец у меня... в фа­ шистском концлагере работал... Как и я... Истопником... Анатолий решил больше не уточнять, не переспрашивать: пусть бормочет все, что желает. Повернулся и, не спеша, пошел. Кочегар не отступал, но было заметно, что он уже успокаивался: — Да, кочегаром он там был... Однако не таким, как я сейчас, а другим... Он людей в золу превращал... Анатолий остановился, но уже против воли, и взглянул в глаза кочегара, которые на этот раз уже не пылали безумным огнем, а тлели какой-то виноватой тоской, приютившейся под упавшими к внешним углам глаз бровями. — Послушайте, но ведь ваш отец же, наверняка, ни в чем не виноват. Он выпол­ нял, насколько я понимаю, техническую работу. Не надо себя так корить. — Вот-вот! — радостно воскликнул кочегар. — Не он, так его бы! В два счета! К тому же, после фашистского концлагеря он отсидел в нашем. Искупил!.. А если бы отказался, то был бы сожжен, и уже не было бы ни меня, ни моих детей... И так далее. Что, по-твоему, справедливее? — В этом суть проблемы, которая мешает вам жить? — предположил Анато­ лий. — И поэтому в голову лезут дурные мысли? Кочегар грустно усмехнулся: — Они и раньше лезли, как себя понимать стал. Но в последнее время все обо­ стрилось... Он заговорил быстро, в течение речи иногда закрывая таза, видимо, живо пред­ ставляя картину произошедшего: — Дело вот в чем... Есть у меня коллега, такой же сменный кочегар. Отсидев­ ший, и не единожды. Неприятный, знаешь, тип. Да что рассказывать, сам увидишь. Вот я ему по простоте душевной, а может, каюсь, чтобы заслужить расположение, за поллитрой на пересменке рассказал, что отец у меня тоже сидел. Он: а за что? Очень благодушно так заинтересовался. Ну, я все и выдал: за что до войны, за что после... До этого по жизни помалкивал. А тут черт дернул... Думал, зэк зэка завсегда поймет, а через это и ко мне будет хорошо относиться. Так он, знаешь, как взвился!.. Нет, сначала, вроде, издалека начал. На антихристах, мол, ад стоит! Или: пусти душу в ад, будешь богат! А потом уж разошелся: отец, говорит, у тебя шкура. И ты, говорит, шкура, от шкуры рожденная. А у меня — кричит, кричит прямо! — у него, то есть,