Сибирские огни, 2007, № 5

или мысль далеко не нова. Поиски чего-то значимого в жизни человека, как правило, приводят его к вере. От нее исходят все по­ мыслы и к ней же возвращаются. Другой вопрос, что иногда эти поиски приводят к отказу человека от веры. Но чаще происхо­ дит обратное. Такие попытки самоосозна- ния через веру, понимаемую и как совесть, и как культурный опыт, возникают по-раз­ ному у молодых (и не очень) авторов. Одним из таких авторов, воплощающих в своем творчестве наиболее значимые для верующего человека темы, является на се­ годняшний день Олеся Николаева. Называя христианство «религией свободы и творче­ ства», Николаева в книге «Православие и свобода» пишет о противоречии Церкви и современной, так называемой постмодерни­ стской, культуры как о конфликте «метафи­ зической несовместимости постмодернист­ ского цивилизационного кода и евангельс­ кого благовестия, сообщающего нам и о со­ здании Христом Своей Церкви». Воплощая в своем творчестве высказываемые в интер­ вью и публицистике идеи, Николаева, нахо­ дясь в рамках традиции, как никто другой явственно различает новую литературную тенденцию — обращение к христианству, указывая на главное: «Суть ведь не в том, чтобы называть или изображать какие-либо приметы христианства — их, кстати, может совсем и не быть. Но православно все, каса­ ющееся души человеческой в ее стремлении к Богу, изнемогающей на земных путях и ищущей Своего Спасителя, души погибаю­ щей и чающей Воскресения». Мне кажется весьма любопытным в данном контексте художественный опыт Алексея Варламова. В каком-то смысле он даже показателен: обращаясь к частной судь­ бе героя произведения, он выходит в своей прозе к обобщениям общечеловеческим. История в его прозе — лишь фон для внут­ реннего пути героев, порой она превраща­ ется в препятствие, но и это проходит, варла- мовские персонажи не запутываются в ней, а избегают, подобно рыбам на реке, стремя­ щимся обойти камни, деревья и рыболов­ ные сети, но порой и попадающим в них. Несмотря на то, что у каждого из его героев индивидуальная судьба, в целом про­ за Варламова образует единый идейный кон­ текст, где многие значимые для автора эпи­ зоды повторяются в различных вариациях в нескольких произведениях. Так, образ избуш­ ки, спасительной для героев романа «Лох» и повести «Рождение» можно назвать свое­ образным символом. Причем, коннотация его скорее отрицательная: это ложный идеал свободы, того, что может открыться челове­ ку, к чему он может прийти в своем поиске. Формально — это лишь одна из форм инди­ видуализма, противоположная вере и хрис­ тианской этике, основанной на соединении с Богом и с другими людьми по подобию Троичного единосущия. Не зря в «Лохе» воз­ никает сюжет с покончившим с собой чело­ веком, начитавшимся книг и отказавшимся от жизни в пользу смерти. Это своего рода пример судьбы человека, выбравшего иной путь и не нашедшего в себе сил и смысла продолжить жить. Писатель акцентирует внимание на дви­ жении души, ее взрослении, обретении са­ мого главного для человека — веры. Это не происходит сиюминутно, как правило, чело­ век идет к осознанию своей духовности всю жизнь. Именно этот путь героя и стал сю­ жетным центром романа «Лох». Осознание собственной непохожести на других приво­ дит героя к осмыслению своей внутренней сущности и попытки обретения собственно­ го предназначения. В этих внутренних сомне­ ниях героя очень точно выражается невоз­ можность прийти к вере рациональным пу­ тем. Встретившись однажды со священни­ ком, Тезкину дается шанс приблизиться к цели: — Я не знаю, — ответил Тезкин, -— я ведь, батюшка, не христианин. Я здесь че­ ловек случайный. — Случайный? — переспросил священ­ ник удивленно. — Да, мне кажется, что я вообще че­ ловек случайный. Я, быть может, и верю в Бога как в некую высшую силу, но верить так, как вы или эти женщины, я не могу. Во мне этого нет, и откуда ему взяться, если я родился в самой обычной семье, где ни о каком Боге никто никогда не говорил? — Я тоже родился в такой семье, — заметил священник. — И мне очень понятно то, о чем вы говорите. Человеку свой­ ственно успокаивать себя абстрактными образами, верой вообще или, как нынче го­ ворят, верой в душе, а между тем истина лежит на видном месте, и либо вы в черте, либо за чертой. Но ему предстоит еще долгий путь осоз­ нания веры. Несколько иначе подобные темы реша­ ются в прозе молодого автора Олега Зобер- на. В сознании двадцатипятилетнего автора вопрос веры находит иные аспекты прелом­ ления. В рассказе «Плавский чай» перед нами священник в быту, в повседневности, в непривычном для обычного человека ста­ тусе: В эфир прорываются спортивные но­ вости, диктор сообщает, что китайская теннисистка проиграла француженке со счетом... и что превосходство францу­ женки было видно уже в первом... — Теперь этой китайской девочке там, у нее на родине, обеденную норму риса