Сибирские огни, 2007, № 5

ется к судьбе людей, утративших свою роди­ ну, вынужденных переселенцев. Жанр меня­ ется, проза приобретает социальный аспект, что усиливает трагичность бытия героя в и так не особо дружелюбном для него мире. Военный опыт для героев Прилепина и Гуцко становится чем-то вроде шкуры, ко­ торой они обрастают. Одним из стремлений для них оказывается желание избавиться от этой шкуры, вернуться к тому состоянию «нормы», которое они утратили, столкнув­ шись с ситуацией, которую невозможно кон­ тролировать. Ведь не признанием ли слабо­ сти человека в онтологическом смысле яв­ ляется финал романа Гуцко «Без пути-сле- да», когда герой переосмысливает всю свою жизнь и понимает, что: Он начал с того, что предал того юно­ шу, собиравшегося жить, смакуя каждый новый день, собиравшегося завоевать ра­ дость. Вместо этого было сбивчивое блуж­ дание по самому себе — там, где не тро­ нут. Радость, как только выяснилось, что за нее придется драться, перестала его ин­ тересовать. И он спрятался туда, где все­ гда отсиживаются слабые, ищущие не по­ беды, а утешения. А иначе, если было бы за что стоять, разве он согласился бы жить так, как ему велели жить? Разве смирился бы с этими сумерками вручную, что они устроили целой стране? <...> Была возможность понять, был срок, чтобы стать сильным. Не стал. Предал, подумал — и предал еще раз. (Д. Гуцко. Без пути-следа). Предельными и пограничными могут быть не только переходные ситуации и те условия, в которые погружают нас насиль­ ственно, но и собственный жизненный опыт. В каком-то смысле особняком в данном кон­ тексте стоит проза Рубена Гальего. Ее нельзя однозначно назвать прозой, читавшие текст знают, что основа повествования — жизнь самого автора. Документальная проза? Тоже не совсем то. Физиологический очерк? А не слишком ли жестокое определение? Есть вещи, которые люди должны знать, и есть вещи, которые люди должны пережить. В про­ зе Гальего сочетается это стремление автора пережить свой чудовищный жизненный опыт и попытка читателя отнестись к прозе писа­ теля не только как к фактам действительнос­ ти, но и как к художественному переосмыс­ лению того, о чем, возможно, они узнают только в романах Гальего: Я — герой. Быть героем легко. Если у тебя нет рук или ног — ты герой или по­ койник. Если у тебя нет родителей — на­ дейся на свои руки и ноги. И будь героем. Если у тебя нет ни рук, ни ног, а ты к тому же ухитрился появиться на свет сиротой, — все. Ты обречен быть героем до конца своих дней. Или сдохнуть. Я герой. У меня просто нет другого выхода. (Р. Гальего. Черным по белому). Опыт признания действительности, от­ каза от нее, социализации ее невозможнос­ ти и одновременной неизбежности интере­ суют таких разных авторов, как Камалеев, Денежкина, Шаргунов. Их герои, о которых часто говорят «оправдание им — моло­ дость», обладая наивностью и открытостью миру, пытаются уловить это состояние юно­ сти, передать его, продлить. Противопостав­ ление себя «им» выглядит наивно, но оно и не может смотреться иначе. С разной степе­ нью одаренности они говорят об одном: со­ стояние молодости — это исключительно короткий срок, мгновение, сумев уловить которое, осознать, зафиксировать человек его утрачивает, теряет, перестает быть собой. Он просто взрослеет: Разложив этот мир на составные ча­ сти, добравшись до самых мелких молекул, поняв, как же все это устроено и что нуж­ но для того, чтобы быть самым-самым, ты просто упустил что-то важное, какую-то маленькую деталь, на которой вся твоя планета и держалась. (Камалеев. Ни капли невинности). Максимализм, с которым герои Кама- леева, Денежкиной и Шаргунова подходят к действительности тоже оправдан, ведь, «все мироздание — чушь по сравнению со мной и с тобой» (Шаргунов), главное :— именно это воспринимающее сознание, согласно которому, если наступит смерть, то и мир исчезнет вместе с ним, так как вне него нет мира. Однако наступает взросление и герой с сожалением понимает, что «и это прохо­ дит». С такой же простотой наивных и немно­ го глупых детей герои не чураются ничего, что не кажется им неестественным. Позер­ ство, избыточность, грубость — это не язык толпы, севшей на тротуар и просящей жрать, это повседневность юности, ее декорации. Ну что же, что грязные, зато искренне! П Подобного рода отношение к действи­ тельности, так или иначе, предполагает смыс­ ловой противовес иного порядка, другой взгляд на природу реальности и ее познания, фиксации. Казалось бы, должна возникнуть единая синтезирующая идея, способная оп­ ределить, или, как писала Берберова, «оправ­ дать» поколение. Если избавиться от патети­ ки, то можно предположить, что эта идея,