Сибирские огни, 2007, № 5

Марта АНТОНИЧЕВА ЗЕРКАЛО ДЛЯ ГЕРОЯ I Каждый шаг в жизни человека предоп­ ределен. Осознание чего-то нового приводит к пересмотру предыдущего опыта. Иногда это осознание приходит через боль, выворачивание себя наружу, выдавли­ вание по капле. Так рождается проза. Всегда ли так, спросит кто-то недо­ уменно. Трудно сказать, но в прозе последних лет именно внутреннее преодоление стано­ вится основой повествования. Люди стремят­ ся пережить на бумаге то, что стало их судь­ бой, примириться с ней хотя бы через лите­ ратуру. Естественно, этот опыт не связан с бы­ том. Вряд ли поход за хлебом или выбрасы­ вание мусора может стать хоть какой-то сто­ ящей основой для повествования. Хотя переживание повседневного опы­ та, примирение с повседневностью способ­ но порождать кафкианские картины. Но я о другом. О взрывах в тишине. О том, что не дает человеку возможности жить, как прежде. То, что подталкивает его к письму. Экзистенци­ альном, пограничном опыте. Но для возникновения подобного рода ситуаций должны быть какие-то предпосыл­ ки. Богатая на события российская действи­ тельность их щедро предоставляет— войны, социальная неустроенность, отсутствие чего бы то ни было нормально функционирую­ щего (здесь трудно ограничиться только ду­ раками и дорогами), чем не поводы? С другой стороны — неуверенность в завтрашнем дне, отказ от иллюзий или, на­ оборот, стремление к ним, попытка отказать­ ся от повседневного, поиск чего-то иного, множественность точек зрения на действи­ тельность (то, что называется таким немно­ го надоевшим всем выражением «плюра­ лизм мнений»), несовпадение идеальных образов массовой культуры с нами самими, — все это порождает скорее отчуждение, чем какие-то положительные эмоции. Возможно, это прозвучит несколько парадоксально, но подобного рода «отчуж­ дение» связано с тем, что нынешней действи­ тельности присуще любопытное состояние — «без юмора». Это очень точно опреде­ лил в статье «О духе времени и чувстве юмо­ ра» С. Аверинцев, указав на отсутствие цен­ ностных ориентиров для человека, порож­ денных отменой всевозможных табу и толе­ рантностью буквально ко всему: «Важней­ шие приметы бунтарства, например, компо­ ненты идеологии студенческих мятежей в Сорбонне 1968 года, сегодня превратились в господствующий trend, в условие political correctness. <...> ...демонтаж всех культур­ ных иерархий и знаменитый антиэлитистс- кий принцип «ты не лучше меня» <...> — все это уже принадлежит, говоря по-флобе­ ровски, сфере idees reçues, “прописных ис­ тин”, аксиом, принимаемых автоматически и без всякой критики. Уж если что-нибудь и сегодня, посреди всеобщей отмены табу, вправду остается табуированным, так имен­ но решимость поставить под вопрос какую- нибудь из этих аксиом. Разумеется, защит­ ники вышеописанной идеологии нередко и сегодня по старой привычке принимают па­ тетические позы, пытаясь уверить, будто они всё еще обречены на скорбную участь бун­ тарей. Но в этом слезливом тоне выражает себя не серьезность господствующего трен­ да, а всего лишь присущее ему отсутствие юмора». «Выходов» из подобных пороговых си­ туаций немного. Движение жизни, так же, как и повествования определяет отказ от ил­ люзий, разочарование. Это связано как с про­ цессом взросления, так и с крушением на­ дежды на лучшее, столкновением с действи­ тельностью, которая страшнее любых фанта­ зий (война, болезнь, несчастье, утрата). Реакция на бесконечные войны порож­ дает целый пласт литературы на эту тему. Ти­ пичный пример литературы этого жанра — проза Захара Прилепина и Аркадия Бабчен­ ко. Трудно говорить о чем-то новом в рам­ ках традиции военной прозы, скорее остает­ ся сожалеть, что с течением времени «воен­ ная проза» обретает все больше и больше разнообразных сюжетов с новыми декора­ циями. Несколько иначе рассматривает эту же проблему Денис Гуцко. Начав с «Апсны букета», повести-очерка, писатель обраща­