Сибирские огни, 2007, № 5

тических и житейских откровений. Тем он и поражает, что его мистика впряжена в его обыденный быт, его миф вплетается в судь бы соплеменников, его притча соседствует с рассказом бывалого охотника. Он разжигает костер в лесу, и вместе с первыми языками огня возрождаются язы ки древних народов, языки древней якутской мифологии, и рассказываются эти истории у лугиновского огня простым народным языком. Его проза — это пограничное сра жение с обвивающей мировое земное про странство глобализацией всего и вся. Он ве дет сражение за каждый погибающий улус, за каждый брошенный дом, он вызывает к жизни давно забытые тени древних духов и мифических существ. Он как якутский бога тырь, вбивающий небесный гвоздь на Север ном полюсе и сражающийся с ледяными быками. Когда слова уже замерзают на лету, он разжигает вполне земной костер из сухой хвои и стреляет в метель и в стужу, в тьму и в забытие, в гниющие амбары и размытые дороги так же метко, как на охоте на лету подбивает птицу. Он — охотник слова, сия ние которого греет душу народа. Его литера турный дом, его алас столь же реален, как реальны его охотничьи трофеи, как реальны якутский омуль и якутские караси, запечен ные им лично по древнему якутскому спо собу. Может быть, «верхние люди» во время сна будят его и нашептывают писателю та инственные образы, которые затем претво ряются в «Балладу о Черном Вороне» или в «Легенду об Илдэгисе»... «Всё круче на исходе марта заворачи вает к холодам пряморогий Бык Зимы, с каж дым днем неистовей, будто всё живое хочет заковать и уравнять до мёртвого навсегда... Не унимается, ярится от собственной неук ротимости Бык Зимы, и уже кажется, что цепенящей силе его нет предела и конца... Только видно, не всё на этом свете берется силой и послушно ей... В который раз про сыпается, из косных заиндевелых снов зимы выбирается старый Чёрный Ворон, в кото рый раз не веря, что удалось выжить, что будто светлее, просторнее стал поднебесный мир... И вместе с новой надеждой проснул ся в Черном Вороне, будто кусочком льда оттаял вечный, неразлучный с его жизнью голод. В чувстве голода всегда жила надежда пусть на время утолить его, и это двигало всем живым, — вот что, может быть, един ственно несомненное знал умудренный го дами и опытом Ворон». И мы живем вместе с этим Вороном, ищем пищу, боремся за добычу, и ждем с ним нового охотника — Иччи, который при дет на смену ушедшему в мир иной старику и наведет порядок в богатых охотничьих уго дьях. Но нет его и год, и два, пустует тайга, дичает она без коренного человека. Вся на дежда уже у умирающего Ворона, что при дет когда-нибудь новый Иччи и в лесу исчез нет общая обездоленность. «Черный Ворон рад был, что, наконец-то, освободился от дряхлого тела. Освободился от голода и хо лода... Он не понял, умер ли он... Ему каза лось, рассеялся как облако, растаял как снег, и тем самым слился со всем. Его нигде отны не не было. И отныне одновременно он был всюду». Замечательный рассказ, о мире живых и одухотворенных существ среди животных и растений, среди деревьев и рыб. Вроде бы легенда, но какая же это легенда — живая жизнь современной Якутии, вроде бы сказ ка, но с таким зримым вещным миром, что позавидует любой реалист-бытописатель. Ни одного мудреного слова, но какой крутой замес философии, куда там Деррида или Ка станеде. Слышимый и звучащий в ушах кри зис человеческой цивилизации, как бы за фиксированный иным, животным миром. Испанский философ Ортега-и-Гассет писал в «Идеях и верованиях» о необходимости незыблемого порядка вещей: «Чтобы выйти на улицу, насущно важно, чтобы улица су ществовала». И вот вы, выйдя куда-то, «... обнаружите, что улица исчезла, земля кон чается, а возле порога и дальше разверзает ся пропасть... вас, несомненно, охватит изум ление». Ибо пропала почва из-под ног, ис чезли важнейшие субстанции, составляющие тысячелетиями порядок на земле. Вот этот момент некоего разрушения мира, исчезно вения первичной материи, освобождения от земных человеческих законов и описывает в своей прозе Николай Лугинов. Охотничью собаку Кустука вдруг продают ездовому яку ту, и её впрягают в упряжку. Куда исчез хозя ин, куда исчез весь былой порядок? Нет ни старого дома, ни хозяина, ни-че-го. Ирраци ональная пустота (рассказ «Кустук»). Вдруг исчезают родители, вернее оказываются со всем другими у хирурга Сарданы Догдоевой. И вся жизнь как бы вынужденно пересматри вается (повесть «Таас Тумус»). Да и в «Бал ладе о Черном Вороне» все-таки главным ока зывается не сам старый Ворон, а момент раз рушения привычного порядка, исчезновение в тайге Иччи-охотника. Сам Николай Лугинов родился в Кобяй- ском улусе в августе 1948 года. Как и все мы, увлеченный всеобщей технизацией держа вы и романтическими призывами о преоб разовании родины, нарушил своё предначер танное свыше гуманитарное Дао, пошел учиться на физико-математический факуль тет Якутского университета. Так и я когда-то, наплевав на стоны нашей учительницы по литературе, поступил на химический факуль тет. Умудрился даже закончить химическую аспирантуру, зато ни о какой другой уже думать не хотел. Это — общая судьба наше- 11 Заказ № 819