Сибирские огни, 2007, № 5

Так и я, хоть недалечко ^ мойпоследнийснег, Н тороплю свое словечко 0 в стороне от всех. Колечко завершало путь. Поэт оглядывается на прожитое, и оно его не радует: Вот и вся моя жизнь: ~ Где-то выступил, с кем-то О ч Повстречался, Ш Графинчик распил... 2 Черно-белые будни— 2 Иллюстрации мистера Кента Ч Я пустил на распыл, § Разлюбил, разбазарил, разбил... По весенним дорогам я иду, как слепец, осторожно. f Заманчиво, конечно, подвести под это глубоко пессимистическое признание социально-идеологическое обоснование: доконал, мол, поэта «развитой социализм», переходящий в душный «застой» (как раз и первые диссиденты появились). Но это бы Е5 вряд ли соответствовало истине. «Багряных парусов» революции А. Кухно не преда- д вал, о смене их курса не мечтал. В оппозиции режиму никогда не состоял. Хотя бы М потому, что, как верно подметил А. Лиханов, «по сути своей, по образу действия — он 3 не был борцом»1. Да и сам А. Кухно полагал, «что эпоха тут совсем ни при чем». О Но тогда — «отчего мне сегодня, товарищи, плохо»? Конечно, трагическое пред- чувствие недалекого и неизбежного конца настроения не улучшало. Но оно еще и в смещало фокус: на высокогорном перевале между жизнью и смертью все виделось 3 уже несколько в ином свете: дальше, резче, глубже, больнее — и жизнь, и творчество, ^ и любовь, всегда составлявшие для А. Кухно единое целое. К Примечательно в этом отношении стихотворение «Через годы...» В нем снова <1 возникает «рукавичка». Но теперь она несет уже «не ласку, а боль». Поэт прощается с любимой «рукавичкой». Заканчивается сказка любви («ты уходишь из сказки. // Уходишь такая земная — //никаким волшебством за тобой не угнаться вослед»). Пропадает след поэтической жар-птицы («и совсем не поется: //погасли слова, как дрова»). Покидают сердце «птицы-лебеди», уступая место черным воронам тоски и опустошенности. Но нет сожаления, что сказка была, что многие годы жизни и силы души ей отданы. Более того, убежден А. Кухно, «это участь поэтов — под сенью российского флага //возвеличивать сказку, //чтоб легче дышалось другим». «Словно на прощание он объединяет в одном стихотворении мотивы многих своих стихов — от интимной лирики до гражданственности»2, — отмечает А. Никульков. И одним из этих мотивов, подчеркивает В. Коржев, становится «мотив бессмертия дела, которо­ му он служил»3. Прощанием пронизано и стихотворение «Губ твоих огневую ранку...». Оно полно любви и мольбы. Мольбы о том, чтобы «рукавичка» его как самое святое на свете сохранила их любовь и оставалась верной ей даже за пределами его земного бытия: Глаз твоих невеселый омут, ворожбу твоих слабых рук не отдай никому другому, даже еслиИверный друг. Я люблю тебя, льдинка, грустинка. Рановато намбить отбой. Пусть не вынесу поединка ни с тобой, ни с моей судьбой. Звездной ночью ли, спозаранку— все равно кричу издали: губ твоих ножевую ранку не дари никому, не дари... 1 О друге. (Из личного архива А. Лиханова). 2 Никульков А. Нравственная сила лирики. //Кухно А. Слова зовущие к добру... — Ново­ сибирск, 1981. С .12. 3 Коржев В. Высокое горение. //«Сиб. огни», 1986, №1.