Сибирские огни, 2007, № 5

но есенинский бунт, взявшись «свергать с пьедестала» «женщину, которую любил». Но его бунт — скорее самооборона от эгоизма любви, подавляющего личностную свободу («Это вечный для поэтов риск — зарываться в милые колени...»). _ Свергая, а точнее подвергая радикальному пересмотру им же самим создан­ ный образ любимой женщины, поэт не отворачивается от нее самой. Просто их отношения переходят из любви-«жажды», любви-страсти, «похожей на разбой», ка­ кими были в молодости, в иное состояние — «в искусство любимых беречь». Искус­ ство тем более сложное, что уже нет былой нежности («вот и кончилась нежность...») и «бьются вразнобой сердца, //что так от жажды изнывали». Причины столь резкой перемены лирической тональности едва ли следует связы­ вать с чем-то лишь сугубо личным, или наоборот, социальным. ^ С середины 1970-х А. Кухно, говоря современным языком, испытывал «систем­ ный кризис», в котором сошлось многое: и семейно-бытовые проблемы, и затянув­ шаяся работа над Леженом, негативно отразившаяся на собственном поэтическом творчестве, и разочарование в современной поэзии, где, по его ощущению, «торже­ ствует многозначительная заданность», а не проникновение в истинные глубины человеческой души, не «правда чувств»1, и ухудшающееся здоровье, и непростые подчас отношения с коллегами по писательскому цеху, и еще многое другое. Все это усугублялось болезненной ранимостью, нервной оголенностью, отсут­ ствием сердечной и душевной защиты, опровергая на практике его же поэтическое утверждение: «Я с каждым годом все ранимей, //и чем ранимей, тем сильней». Сил- то как раз чем дальше, тем больше и не хватало. И все больнее воспринимались обиды, наносимые ревнивыми злопыхателями. В стихотворении «Я знаю все, что скажут обо мне...» А. Кухно пишет: «...Но слов не называю, на которых //споткну­ лось сердце в скорбной тишине. //Обидных слов, несправедливых слов //изранивших, состаривших до срока». Он метался, искал поддержку у друзей. Он уже все меньше похож на прежнегр Сашу Кухно с его светлой есенинской улыбкой и широко откры­ тыми миру глазами. Глаза смотрят невесело. На чело поэтического «королевича» уже ложилась тень смертной тоски. ^Еще в юности А. Кухно говорил отцу, что умрет рано. «Все короче мой недо­ лгий век...» — писал он в поэме «Море». Однако в этом своем трагическом предчув­ ствии мало кому признавался вслух, даже жене, хотя оно постоянно жило с ним, крепнув с годами и усиливая душевный дисбаланс. В автографе на книге «Зимушка», подаренной И. Краснову, Александр Антоно­ вич написал: «.. .не на строгий суд— с любовью и грустью. А. Кухно. 23. IX. 74». Как вспоминает Краснов, «видимо уже тогда, за четыре года до своей кончины он жил ощущением надвигающейся беды»2. А в 1975 году у А. Кухно случился первый инфаркт... Его буквально вытащили с «того света», но он не чувствовал себя победителем. «Не хочется жить...» — признался он одному из друзей. И это не было минутной слабостью. Впереди у А. Кухно почти три года жизни (и он, разумеется, не ведает, сколько точно ему осталось), но он уже твердо знает, что век его кончается («только все короче у меня орбита...»). Нет здесь никакой мистики: хоть в жизни, хоть в стихах А. Кухно — самый что ни на есть реалист. Но есть безобманное предчувствие — вполне естественное для одаренной творческой личности с тонкой душевной орга­ низацией. Предощущением близкого ухода проникнуты практически все стихи А. Кухно последних лет его жизни. Он записывал их от руки в тетрадку и никому не показывал. Даже самым близким людям. Он берег их от постороннего глаза, потому что поэти­ ческие эти исповеди-признания становились теперь для него последним и самым сокровенным прибежищем. Ничего-то мне не надо, ничего, мой друг. Толькошелестлистопада, солнышко вокруг — да вовсю смеялась речка на краю села, впереди себя словечко доброе несла »■ Видишь, хлопчик подорожке гонит колеско... 1 Коньяков В. Когда затихает песня. //Александр Кухно А. Слова, зовущие к добру... — Новосибирск, 1981. С. 305. 2 Краснов И. Штрихи к портрету друга. //Там же. С. 296. АЛЕКСЕЙ ГОРШЕНИН БОЛЬШОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА