Сибирские огни, 2007, № 5

НИКОЛАЙ ВОЛОКИТИН хоть СТОЙ, ХОТЬ ПАДАЙ — Дак... Что там стихотворения! Я даже две поэмы Александра Сергеича еще в восьмом классе выучил наизусть: «Полтаву» и «Бахчисарайский фонтан». — Ну?! — вскинула голову Антонина Ивановна. — И помните до сих пор? Мне бы хоть в этом месте тормознуться, но меня уже перло, как щепу в полово­ дье, неизвестно куда и зачем. — Помню, почему же не помню! — продолжал бахвалиться я, прекрасно сооб­ ражая, что в первой поэме уже давно стал делать сбои, а вторую и раньше знал лишь до середины. Не ожидал я, что дело примет такой оборот. Думал, не станетМалютина меня долго гонять, целая же группа ждет очереди в аудитории и в коридоре, ну, заставит отрывок продекламировать, я начну со всею бодростью духа, она быстренько и остановит. Однако Антонина Ивановна, услышав мое последнее заверение, как-то на глазах посветлела, зарумянилась, вольно откинулась на спинку деревянного кресла и том­ но попросила: — Начните, пожалуйста, с «Бахчисарая»! Чувствуя, как в груди образуется зияющая космическая дыра, я, тем не менее, начал... Плету с дрожью в сердце — но только не в голосе! — строку за строкой, лихорадочно что-то еще пытаюсь кумекать, а сам с ужасом наблюдаю за Антониной Ивановной. Антонина же Ивановна сидит с закрытыми глазами, вцепившись руками в под­ локотники кресла, и лишь вожделенно покачивает головой в такт произносимым мною словам да изредка подрагивает то левой щекой, то губами. Так, наверно, по­ рою со стороны выгляжу и я, когда слушаю с проигрывателя своего любимого «Кня­ зя Игоря», особенно «Половецкие пляски». Но со мной-то подобное бывает после бутылки, а то и двух сухого винца, а у этой... Неужели можно так реагировать на искусство всухую? О, мама! Дела мои никудышны... «Прерывай же!Прерывай, наконец, нелегкая тебя забери!»— кричу беззвучно с великой мукой во всем своем существе. Куда-а! Сидит, позабыв, наверное, уже о том, где сидит и зачем. А грань моей компетентности подступает все ближе и ближе. Все! Последний стих слетает с дере­ венеющих уст, и вокруг слышится лишь комариный звон тишины. Профессорша медленно открывает глаза и произносит чуть слышно, но недо­ уменно: — Вы что? Я покрываюсь жгучей сыпью стыда, прижимаю руку к груди и бормочу: — Антонина Ивановна! Извините... Волнуюсь страшно... Забыл! Хоть убейте... На лицо Антонины Ивановны наползает густая тень, как от тучи. Она какое-то время смотрит на меня почти враждебно, почти с брезгливостью, но потом отходит и лишь качает головою беспомощно, сокрушенно. — Ах, как жаль!— говорит. — Ах, как обидно!Ну, да ладно... Что же теперь?— и тянется к зачетке. Фиксирует она в ней, конечно же, «отлично», но я выхожу из аудитории, едва волоча ноги от усталости и жуткой внутренней пустоты, чувствуя себя, как языкас­ тый дурак, не оправдавший надежды поверившей ему женщины. «И когда ты только перестанешь выпендриваться?— ругаю последними слова­ ми себя. — И когда научишься сначала думать, а потом говорить?..» Много позже мы станем с Антониной Ивановной большими друзьями, особен­ но после того, как я, переехав в Красноярск, стану главным редактором журнала «Енисей» с одновременным исполнением обязанностей председателя писательской организации. Наведывалась она тогда в краевой центр нередко, привозя с собою очередные статьи. Статейки были не ахти, и я, заливаясь краской, пытался как-то это до нее донести, на что Антонина Ивановна, совершенно не понимая меня, беспо­ мощно всплескивала руками: — Ну, Никола-ай Иванович! Ну, неужели вы при ваших полномочиях не можете это хоть где-то пристроить? Я вздыхал и пристраивал, каждый раз про себя удивляясь, какими же мы, люди- человеки, бываем совершенно разными в различных условиях. И всегда хотелось спросить у Антонины Ивановны: — А вы в свое время могли бы мне поставить пятерку, ответь я всего лишь на тройку?