Сибирские огни, 2007, № 2

АРНОЛЬД ХАРИТОНОВ ТУР ВАЛЬСА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ переписал в блокнот. Довольно урчал, напевал под нос « Бесаме, бесаме муча...» Потом неожиданно вскочил, чмокнул старуху в щеку, крикнул: — Спасибо, тетечка! — и убежал счастливый, как будто золото нашел. Через несколько дней в газете появилась статья под заголовком «Забывать не имеем права». Баба Нюта села поближе к торшеру, надела старенькие очки и стала читать — внимательно, проговаривая шепотом каждое слово. И чем больше читала, тем тяжелее было у нее на душе — ей казалось, что племянник переписал ее мысли, занесенные в тетрадку, слово в слово. Хотя это было совсем не так, и слова стояли такие, каких она сроду не произносила и не писала, а вот казалось, и все тут. И обида захлестывала душу... Хотя и имя ее там упоминалось, дескать, использованы сведе­ ния, сообщенные Анной Исаевной такой-то, и о ее вальсе с Вождем упоминалось, точила ее непонятная обида, точила... Наконец не выдержала, позвонила племяннику. И сразу — ни здравствуй, ни прощай— напала на него: — Ты что же это, друг, все у меня посписывал и свою фамилию поставил? Парень растерялся, бормотал что-то, оправдывался, дескать, обычная практика — брать материал у очевидцев и участников, и ссылка же есть... Не дослушала, грохнула трубку, чуть не сломала. Постепенно пришла в себя, подумала и решила: парень-то, правда, ни в чем не виноват. Ничего не поделаешь, слово не воробей, не извиняться же перед сопля­ ком... Тем более что все равно осталось чувство неприятное, как будто ей изменил человек, которого она любила и которому верила. Музей в родном селе с грехом пополам создали, она даже ездила на его откры­ тие. Именно в доме Новопашиных. Была вся советская и партийная знать района, где- то в толпе маячила Наталья Новопашина, бледная от волнения— не каждый же день в доме, где ты родился и вырос, открывают музеи. В этой же толпе сновали, переходя от одной группы людей к другой, пьяненькие Кеша Мишарин и Костя Рудых— инт­ риговали. Над ними посмеивались: поздно, мол, доктор, пить боржоми, когда почки отвалились, поезд давно ушел. Музей ее неприятно поразил убожеством: какие-то старые столы и табуретки, кровать, застеленная серым солдатским одеялом, пожелтевшие бумажки, несколько фотографий из областного архива— и все. Ничего тут не напоминало о Вожде, о его веселом и свободном нраве, о вольном разговоре и красивых стихах. Однако это не мешало говорить высокие слова — о памяти (мол, никто не забыт и ничто не забы­ то), о мужестве большевиков, которых не остановили ни кандалы, ни тюрьмы, ни сибирские морозы. Как будто сами они жили в каком-то другом климате... Вернувшись из села, баба Нюта сразу увидела, что с дочкой дела совсем плохи — слегла девка... И решила: доктора не помогают, надо кого-то искать, каких-то лека- рей-умельцев, знахарей, что ли... И поехала, побежала по городу, по родным, по знакомым, их за долгие годы жизни полным-полно накопилось. Легко ли на больных, отечных ногах? Однажды я видел издалека, как она перехо­ дила улицу— только неловко перетащит тяжелые ступни в растоптанных ботах «Про­ щай, молодость» через бордюр, как на дороге появится автомобиль. Неуклюже пя­ тясь, отступит на тротуар. И так несколько раз... Пока я добирался до нее в вечерней толпе, желая помочь, она как-то исхитрилась, перескочила опасную дорогу. И споро заковыляла дальше... Как-то пришла и ко мне. Пришла, взобравшись на пятый этаж. Не снимая бот и тяжелого пальто, лоснившегося на груди от непрерывно сочащихся на морозе слез, села у входной двери на табурет, чтобы отдышаться. Дышала тяжело, с хрипом. Я помог ей снять пальто, она потянулась к ботам, но я сказал: — Не разувайтесь, не надо. И она вздохнула с облегчением. Прошла в комнату. Я предложил ей чаю, она не отказалась. Обогревшись и отдышавшись, сказала: — Ну, парень, пока к вам на Поденную доберешься — семь потов прольешь. И почему у нее название такое, что это за улица— Поденная? Пришлось объяснять, что никакая она не Поденная вовсе, а названа в честь художника Поленова, а вот какое он имеет отношение к нашему городу — этого не знает никто.