Сибирские огни, 2007, № 2

пусть была тут белая ванна и душ, и уборная теплая, не надо зимой в дощатом сортире задницу морозить, все равно не нравилось ей новое жилье, и все тут. Но особенно— двор. Собственно говоря, никакого двора не было, просто голое пространство между одинаковыми домами, да одна унылая песочница, в которой не столько малыши играли, сколько собаки гадили. Не выйдешь посидеть на лавочке, как бывало, под цветущей сиренью или под тополями, выбросившими, как малень­ кие зеленые шелковые платочки, остро пахнущие юные листья. Все вытоптано: ни весенней травки, ни простого одуванчика, глазу не на чем остановиться. На улицу тоже носа не высунешь — все заковано в асфальт, машины проносятся, как угоре­ лые, да еще разбитые трамваи дребезжат, как консервная банка, привязанная к коша­ чьему хвосту. Говорят, их сибирскому городу ленинградцы подарили; злые языки утверждали, что это те вагончики, которые в блокаду не успели сжечь. На поворотах они так визжали, будто под колеса попало какое-то живое существо, так что по ночам люди вскакивали в ужасе от этого звука. Народная молва утверждала, что любимая всем городом актриса, дом которой стоял как раз у такого поворота, каждый вечер выливала на рельсы бутылку растительного масла, но и это мало помогало'. А тетя Нюра (теперь ее звали только так) не могла позволить себе такой роскоши. Река была вроде бы недалеко, и тетя Нюра даже однажды на нее выбралась, кое- как перескочив через ревущую моторами улицу. Да только не та была здесь река, не такая, как та, что вольно текла мимо их старого дома. Вся укутанная в бетон, она вроде бы и водой-то не пахла, а доносило от нее запахи мазута да какой-то гнили. Правда, зелени было много, тетя Нюра даже посидела среди кустов сирени на рееч­ ной скамейке на бетонных ногах возле постамента, на котором когда-то (она еще помнила) стоял памятник царю, потом его стащили, а нынче поставили какой-то несуразный серый шпиль, который местные остряки тут же окрестили «Мечта им­ потента». Было лето, солнышко пригревало, с острова Юности доносились песни и визги полуголых и полупьяных парней и девок, и все это ей ужасно не понравилось. Больше она на реку не ходила. С работы ушла, вышла на пенсию. Вот и получалось, что все больше сидела в своих четырех стенах да в старенький телевизор «Рекорд» пялилась. Разве что иногда кЮре зайдет, на племянниц посмотрит (растут прямо на глазах), поболтает да жизни их поучит. С годами эта ее черта— всех учить жить, вести хозяйство, тратить деньги, готовить еду — превратилась в привычку, никак она не могла забыть, что когда-то была не только самой красивой, но и самой умной девушкой в селе, и обижалась на жизнь, что не так она сложилась; если бы могла она в институтах учиться— в боль­ шие люди бы вышла. Но раз уж не получилось, то не должны ее способности совсем пропасть, хоть родню на путь наставит. Она догадывалась, что ее поучения молодежь, да и брата, раздражают, и нечаян­ но даже услышала, как Юра говорил жене: «Ну что делать, такой уж характер, да и возраст, другой не станет. Слушай да молчи, нас не убудет». На тетю Нюру это от­ крытие — что ее нравоучения кому-то не по душе — никак не подействовало, она была убеждена, что правда всегда неудобна, глаза она колет, ну, и так далее. Словом, тетя Нюра потихоньку старела. Хотя она тогда еще не знала, что это была вовсе не старость. Ну и что, что пополнела не в меру, что отяжелели ноги? Они ведь еще ее носили, и не так уж плохо, она почти не знала, что такое давление, повто­ ряющиеся время от времени головные боли считала мигренью, что приподнимало ее в собственных глазах— она почему-то считала, что мигрень болезнь только благо­ родных, умных и интеллигентных людей. А старость, она была еще впереди, избе­ жать ее никому не удастся, если хочешь жить долго, а она хотела именно этого. Одно оставалось неизменным в жизни тети Нюры: время от времени, не реже одного раза в месяц, она приходила к заводу. Сначала обстоятельно прочитывала табличку с именем Вождя, выведенным золотом по красному, потом шла в скверик, расстилала на скамье чистую тряпицу и садилась. Сидела долго, смотрела по сторо­ нам, потом— на памятник, как будто видела его в первый раз. Вынимала из клеенча­ той хозяйственной сумки заветную коробку и начинала рассматривать многочис­ ленные накопившиеся за долгие годы портреты Вождя, пока не вынимала старую, пожелтевшую, истертую, не раз подклеенную газетную вырезку. Трогала ее любов­ АРНОЛЬД ХАРИТОНОВ ТУР ВАЛЬСА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ