Сибирские огни, 2007, № 2

АРНОЛЬД ХАРИТОНОВ ТУР ВАЛЬСА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ стящих черных глазах плещутся красные флаги, полощутся кумачовые плакаты с белы­ ми буквами, написанными зубным порошком, разведенным на столярном клее. А за трибуной, как всегда перед праздником, укрепили громадные портреты Вождей. Их все так и называли: Вожди. Дети «божились» по-новому. Если кто-ни- будь требовал: «Забожись!» — октябренок или пионер вскидывал руку над головой и отвечал: «Честное сталинское под салютом всех Вождей». На портретах все Вожди— молодые, красивые; с каждым годом— все моложе и краше. А Он, ее Вождь — тем более. Здесь, на большом полотне, он был куда красивее, чем на старой картинке из газеты. Пока Нюра шла мимо трибуны, не сводя с него глаз, он как будто тоже провожал ее взглядом, и никакой косины в глазах не замечалось, шевелюра шла ровными живо­ писными волнами, полные губы как будто говорили: «Ну что, Нюра, хорошо в стра­ не советской жить?» И колонна какой-то школы, только что миновавшая трибуну, как будто ответила ему песней «Эх, хорошо в стране советской жить, эх, хорошо страной любимым быть!..» А она долго, до самого вечера, будет жить тихой радос­ тью, как будто с ним повидалась. Хотя многое из тех времен подзабьшось, но ощуще­ ние его узкой горячей ладони на ее талии— это как будто было вчера. То, что он стал одним из Вождей, как будто приподняло ее в собственных глазах: «Вон сколько народу идет, толпы целые, все смотрят на Вождей, но никто их вот так, рядом, не видел, только я одна. А уж танцевать с кем-то из них никто и не мечтает, а в моей жизни это было!» И уже ей мерещилось, что в юности она была самая-самая умница и красавица из всех девушек села, а иначе почему он ее выделил? (Про то, что он танцевал и с другими, Нюра постаралась забыть). С годами это убеждение только крепло. Праздничным вечером собрались в их с Юрой просторном доме — вся боль­ шая родня, старшие сестры с военными мужьями (один из них потом потерял слу­ жебный пистолет и застрелился), младшая— со своим телеграфистом, тот— с гита­ рой с красным бантом, непременно с красным. Погода позволяла, было тихо, над рекой пылал кумачовый закат — вынесли стол во двор, в небольшой огороженный крашеным штакетником садик. Принесли водку «Московскую» и «сучок», вино «Абрау-Дюрсо» для женщин. Сварили горячую картошечку, накрошили винегрет, селедочку порезали с лучком непременно, колбаску, сыр, в общем, стол получился не бедный. Выпили за праздник, за товарища Сталина, за Рабоче-крестьянскую Красную армию, ну и, конечно, за женщин, за свой город, за Сибирь, за Байкал... Телеграфист взял гитару, красиво встряхнул русым чубом, пел свои любимые: « Отвори потихоньку калитку », «Живет моя отрада ». Роня смотрела на него влюб­ ленными черными, как воронье перо, глазами и тихонько подпевала — петь она не умела, но любила. От близкой реки доносилось холодное дыхание и рабочие при­ брежные запахи — пахло варом, пароходным дымом, рыбой, которую рыбаки тут же на берегу продавали. Оттуда слышались заманчивые звуки — гудки, шлепанье пароходных колес по воде, плеск весел, громкие голоса. Хороший, душевный выдал­ ся вечерок... Перед длинной и страшной войной... Нюра любила свой маленький садик. Больше всего— когда цвела черемуха или сирень. Или когда на двух старых тополях появлялись первые клейкие листочки, кото­ рые пронзительно и горьковато пахли, особенно после теплого дождика. В такие вечера ей нравилось сидеть на маленькой скамейке и доставать из специальной ко­ робки одну за одной картинки, вырезанные из газет, из журналов, почтовые открыт­ ки, на которых был изображен Он и только Он — ее Вождь. Она рассматривала каждую, как будто видела впервые, разглаживала на коленке, пока не добиралась до той, первой, вырванной из плохо отпечатанной газеты корявыми пальцами пожило­ го красноармейца. Долго смотрела на нее — она была ей всего дороже, как весточка от него из далекого села, из дома купца Чертовских, где пожилая француженка игра­ ла на пианино вальс «На сопках Манчжурии». Борис, веселый человек, посмеивал­ ся над ней: «Опять на свидание вышла? Ну, ну... Только «незабудь потемнее накидку, кружева на головку надень», — изображал он пение, не имея ни слуха, ни голоса. И хохотал во все горло. Что такое ревность — он знать не знал.