Сибирские огни, 2007, № 2

стать камешком, завернутым легко в синицей припорхнувшую к ручью ладонь твою, в одну ладонь твою— прозрачно, бесконечно, глубоко... * * * 0 . 111 . то озерцо с рогозом, что твоим нелепым рассужденьям о халифах внимало да заплескивало рифы березняка, нависшего над ним, то озерцо, куда тропинка шла из памяти, как детское дыханье: и тьма отца, и мамы колыханье, и бабушкина швейная игла, — то озерцо, на запад— два холма, на север — холм, иль чередой иною: лишь озеро да холмы за спиною— и в наготе живая жизнь одна... * * * к октябрьским календам от ученой поэзии с ума сойдешь — смотри, как в тазике с бельем прокипяченным, похожая на Жанну Самари, соседка носит (снова не укрывший нас с головою) очумевший лист, и, будто в детстве, кажется — над крышей опять летит Лука-евангелист; проходит небо медленно над нами, спит птица на веревке бельевой, и наволочки молча набивает октябрь обесцененной листвой, а мы втроем, уже не опасаясь зимы, стоим и смотрим в облака — соседка, я и рядом, не касаясь стопой земли, евангелист Лука. * * * по улочке, изогнутой трубой, до высохшей окраины фонтана, где колокольчик ангельский Китано звенит, обозначая перебой меж ожиданьем и осуществленьем, — как солнце, что уходит налегке на травяных колесах по реке, пойдем с тобой за пением и тленьем ВЛАДИМИР ТИТОВ ЧАС КУЗНЕЧИКА