Сибирские огни, 2007, № 2

АЛЕКСАНДР БЕЗЗУБЦЕВ-КОНДАКОВ РАССКАЗЫ теперешнему времени он женился бы, уехал от родителей, забыл про них, как это обычно бывает. Крабов не мог взять в толк, что изменила в жизни Ганецких гибель сына. Крабов сел между толстым круглолицым Ганецким и маленькой Ганецкой. Это был еще один удар судьбы— вместо духовного пиршества с четой Арнольфини есть остывшую гречневую кашу с четой Ганецких. Потом он стоял, раздумывая, в темном коридоре, где на него наткнулась Анна Никитична, которая тихо вскрикнула: — Ой, как ты меня напутал! Что ты здесь в темноте стоишь? Притаился... Зажги свет. Она сама нажала выключатель, засветилась лампочка, свисающая с высокого потолка на длинном, мохнатом от пыли шнуре. — Доброе утро, — сказал Крабов, пристально смотря на Анну Никитичну, и она заметно встревожилась от этого неподвижного взгляда. Крабов знал особенное свойство своего взгляда, который помимо его воли останавливался и наполнялся тяжестью. Он любил так смотреть на себя в зеркало, замечая, как темнеют и словно бы проваливаются вглубь черепа глаза. — Доброе. Что, Витя, что ты?.. — засуетились она. О, как подозрительно она засуетилась, будто заранее знала, что Крабов хотел у нее спросить, и как встревожено теребила ее высохшая рука седую косичку, крыси­ ный хвостик который падал на левое плечо. Такое, как у Анны Никитичны, некраси­ вое угловатое лицо с тусклым взглядом могли изобразить только нидерландские живописцы. С соседями по коммуналке Крабов научился общаться как с порождением сво­ его ума, и порой ему начинало казаться, будто все эти люди не существуют вне его сознания. Это давало ему право говорить с ними покровительственно. Похищение лупы было отчаянным бунтом вымышленной реальности против своего создателя, изображенные на картине люди начали строить рожи, лягаться копытцами, совать в нос живописцу кукиш, не понимая, что достаточно одного движения кисти, и вся их жизнь будет размазана по холсту, превратится в беспредметный хаос красок. Однажды, года три назад, Анна Никитична зашла в комнату Крабова (принесла буханку по его просьбе) и стала рассматривать висевший над его столом карандаш­ ный потрет, который тридцать лет назад нарисовал сокурсник Крабова по Академии художеств Леша Балахонов. Это было изображение античной статуи, бесстрастное лицо кучерявого юноши со слегка приоткрытым чувственным, как у девушки, ртом, плавно очерченным подбородком с ложбинкой. Леша Балахонов рисовал тогда Кра­ бова, это было его лицо. — Витя, а ведь это ты! Я раньше не замечала... — сказала Анна Никитична. Крабов не ответил. — Да, какой красавчик!..— причмокнула языком она, глядя то на портрет, то на присевший на краешек дивана оригинал.— Как тебя, наверное, девки любили. Такой породистый жеребенок. Впрочем, ты ведь и сейчас не старый совсем. Сколько тебе лет? Крабов по-прежнему молчал, только часто заморгал ресницами, будто ему со­ ринка попала в глаз. Он знал, что родился давно и умрет нескоро. Что-то новое, преображенное тогда явилось во взгляде Анны Никитичны, когда она посмотрела на Крабова, который сидел на продавленном диванчике и снизу вверх смотрел на свой портрет. Как в юности, был он сухощав и широкоплеч, курчавая, едва тронутая бе­ лизной голова поворачивалась медленно на полной шее, и губы, всегда влажные, чуточку приоткрытые, двигались неспешно, словно он перекатывал во рту леденец, а ровная кожа лица, имевшая цвет слоновой кости, делала его еще более похожим на античное изваяние... И вот сейчас Крабов стоял в коридоре, терзаемый ощущениями смятения, разо­ чарования и тоски. Он думал: идти ли сейчас в свою комнату или заглянуть к другим соседям? Сегодня он не просто потерял нужный и такой дорогой ему предмет, ему ампутировали часть тела, орган, отсутствие которого делало его никчемным инвали­ дом. Крабов физически ощущал, что усеченное тело его теперь занимает гораздо