Сибирские огни, 2007, № 2

ЛУПА С самого утра Крабов искал свою лупу. Искал и не находил. Он искал ее и понимал, как нелепо выглядят его лихорадочные поиски, понимал и то, как жалок он сам, потерянную лупу ищущий повсюду. Отвратительно было то, что в эти минуты окружающие наверняка воспринимали его не как серьезного ученого, опублико­ вавшего полсотни статей о западноевропейской живописи, не как старшего научно­ го сотрудника Эрмитажа (правда, ушедшего на пенсию по инвалидности), даже не как одного из жильцов этой питерской коммуналки, а всего лишь как человека, поте­ рявшего и ищущего лупу, то есть предающегося странному и несерьезному заня­ тию. Только одна-единственная, совершенно случайная ипостась его творческой личности становилась заметна окружающим, и это казалось Крабову таким жесто­ ким, несправедливым ударом судьбы, что обжигающая обида кипела в нем. Он отчетливо помнил, что накануне до глубокой ночи сидел, склонившись над репродукцией «Четы Арнольфини», напряженно, до сосущей в глазном яблоке боли, рассматривая сквозь лупу отражение выпуклого зеркала на дальней стенке этой трогательной бюргерской комнаты. Ему казалось, что долгое всматривание должно привести к новому и неожиданному открытию, ведь нет, пожалуй, во всей западно­ европейской живописи произведения более таинственного, чем этот портрет супру­ гов с мистическими ликами инопланетян. Деревянная ручка лупы стала мокрой от пота его усталой и словно бы уже спящей руки. И тогда Крабов встал из-за стола и, взобравшись на шаткий стул, открыл форточку, откуда ввалился куб сжатого холо­ дом, дымящегося январского воздуха. Крабов ощутил студеные прикосновения на щеках и лбу и, вытянув шею, приблизил лицо к форточке. Больше в ту ночь он не возвращался к заваленному альбомами столу и даже из комнаты не выходил, а зна­ чит, оставленная возле репродукции «Чета Арнольфини» лупа могла исчезнуть лишь в тот момент, когда он, взобравшись на стул, прильнул лицом к обнаженному кусоч­ ку зимы. Не найдя на столе лупы, Крабов почувствовал ломоту в руках и ногах. Рассеян­ но взяв замшевый лоскуток, которым он протирал лупу, Крабов поднес лоскуток к щеке, небритой и отвердевшей, словно от обезболивающего укола. И Крабов пошел на поиски. Он старался не думать о том, что похититель лупы может и не признаться в краже. Но ведь никто из соседей не смог бы правильно обращаться с лупой, никто не смог бы найти надлежащее применение этому инст­ рументу, который в умелых руках способен открывать целые эпохи, города и стра­ ны, подобно заступу археолога. Семейство Ганецких завтракало в своей комнате. Они были нелюдимые и всегда завтракали в своей комнате, а не на кухне. При появлении Крабова Ганецкий встал и выключил телевизор, это делали все соседи, потому что знали: мерцающий экран приводит обычно невозмутимого и добродушного искусствоведа в бешенство. В тот момент, когда Крабов вошел, в телевизоре кого-то убивали. — У вас моей лупы нет? — спросил Крабов. — Нет. Откуда ей у нас быть? — безразлично отозвался Ганецкий. — Ну... может, попала к вам случайно. — Нет, Витя, не попадала, — сказала Ганецкая. — Ты, может, кушать хочешь? Поешь с нами. Садись, покушай. Я тебе каши положу... Крабов смирился с тем, что все обитатели коммуналки, от мала до велика, называют его, точно мальчишку, Витей. Только лишь соседка Дора иногда называ­ ла его «Краб». Он свою необычную фамилию любил и потому на шутки Доры не обижался. Крабов знал, что среди жильцов квартиры Ганецких принято жалеть. Их стали жалеть после того, как ушел в армию их сын Всеволод— высоченный русоволосый парень, похожий на былинного богатыря. А потом все в квартире узнали, что Всево­ лод погиб в Чечне. С этого времени Ганецких стали жалеть, хотя— это Крабов пони­ мал — правильнее было бы жалеть Всеволода, потому что это он погиб молодым, а престарелые Ганецкие живут по-прежнему в коммунальной квартире на Коломенс­ кой улице, оба получают неплохую пенсию. Даже если бы был жив Всеволод, к АЛЕКСАНДР БЕЗЗУБЦЕВ-КОНДАКОВ № РАССКАЗЫ