Сибирские огни, 2007, № 2

ванием и синтезированием, объяснял поис­ ками «иероглифа», «отвечающих времени формул мифа», обладающих необъяснимо­ таинственным свойством каждому времени поворачиваться своими духовно-смысловы­ ми гранями, и никакая самая смелая публи­ цистика не могла встать рядом с возникаю­ щими в результате этого художественными «мирами»! И хотя Леонов никогда не поддавался соблазнам профанного диссидентства, фун­ кция леоновских «подтекстов» менее всего сводилась к идейно-политической маскиров­ ке, сложностям эзопова языка и художествен­ ных уловок, помогающих обойти цензурные заслоны. «Подтексты»— это не какая-то вне­ шняя сторона его литературных усилий, а органичное, автохтонное начало его творчес­ кого континуума. Подтекст неотменимо при­ сущ его произведениям вследствие особой структуры его художественного мышления, представая выражением его писательской идентичности и поэтико-эстетической мен­ тальности. И окажись он в ситуации той бес­ предельной свободы, которая наступила пос­ ле 1994 года, подтекстовая природа его твор­ чества никуда бы не исчезла, лишь обрела бы новую глубину полифонического звучания, «отвечающую времени». Потому и не торо­ пится, что лучше других знал о «забавах, за­ гадках, западнях» своего творчества. С представлением В.И. Хрулева о со­ ставных началах художественного мышления Леонова, о превалирующем значении одних над другими и в этом смысле невольно (?) или объективно (?), но так как или иначе проявившейся недооценке мифопоэтичес­ кого компонента в нем, связано, на наш взгляд, представление о характере творчес­ кой эволюции писателя в смысле преувели­ чения ее роли и значения в его творческом пути. Духовная опора на миф, прирожден­ ная оглядка на вековечный опыт человече­ ства уже и в самые ранние годы служили писателю действенным средством остереже­ ния от слепой веры во всеобещающие тео­ рии. Вряд ли велика была дань, отданная им социалистическим иллюзиям, тем более что та проблема не может быть воспринята от­ дельно от отношения к революции, а оно у писателя всегда было более чем насторожен­ ным. Трудно удержаться от соблазна проци­ тировать стихи, приведенные в «Воспоми­ наниях» Н.Л. Леоновой: А ночь темна... Поля покрыты мутью... И по полям, веригами гремя, Бредет страна к желанному распутью На эшафот прославленного дня12. Написано это в 1918 году, когда не было Леонову и 19 лет! Отношение к революционному волюн­ таризму и насилию воплотилось в раннем образе пролома (см. повесть «Петушихинс- кий пролом», 1922), представшего в творче­ стве Леонова в значении символа не мень­ шей устойчивости, чем мотивы «переплава», бездны, вывернутости наизнанку... Психоло­ гический и идеологический градус отноше­ ния к наступившему времени как «огнеды­ шащей нови» мог у писателя повышаться или понижаться, но вектор восприятия послере­ волюционной действительности оставался неизменным. Главным в творческой эволю­ ции остается все же изначально выбранный курс, установка вектора. И если по отноше­ нию к одним художникам это понятие оказы­ вается продуктивным, то Леонов к этому ряду не относится. Можно говорить об изменении эмоционально-психологической тональности общей картины жизни, но не о перемене твор­ ческого вектора, как произошло это, скажем, у Платонова, прошедшего, по суждению На­ тальи Ивановой, «нелегкий путь прозрения — от безудержного убеждения в необходи­ мости «страшного суда, рабочей расправы», «свирепой ликвидации старого «жлобского хозяйства», в отмене «ненужных и вредных философии, религии, искусства» к «горест­ ному покаянию» в романе «Чевенгур»13. Ле­ онов имел полное право сказать о себе: «Мои идеи заложены в раннем творчестве. Оттуда проистекает все, что потом будет развернуто в большой форме. Есть идеи, которые происходят подсоз­ нательно, автор их не замечает. Это то, что «лежит на письменном столе и что постоян­ но повторяется». Действительно, начиная с самых ранних произведений, символические образы «библейской башни» и пирамиды Хуфу, Апокалипсиса и бездны, блудности и наваждения, создают тот подтекстовый фон, на котором развертывается картина порево­ люционного строительства новой жизни. Эти образы мелькают, мерцают, сквозят, пробуж­ дая читателя к постоянному соотнесению сюжетного действия с текстовой реальнос­ тью, исполненной богатством библейских, культурных, исторических реминисценций и аллюзий и, тем самым, способствующей возникновению скрытых от поверхностного взгляда смысловых глубин повествования. «Я переболел болезнями своего време­ ни и вершиной моей веры был роман «До­ рога на Океан», — признается Леонов в бе­ седе с В.И. Хрулевым. А далее следуют сло­ ва, существенно корректирующие это при­ знание: «Но мысль преодолевала ограничен­ ность времени. Один критик как-то сказал: «У вас отрицательные герои — многие по­ ложительные...»». Преклонение перед сози­ дательным подвигом и всего народа («Соть», «Дорога на Океан») и отдельного человека («Скутаревский») не заслоняло мыслей о