Сибирские огни, 2007, № 2

Интересны авторские изыскания по по­ воду сопутствующих символу знаков и эпи­ зодов, символики сновидений, архетипичес- ких образов природного и культурного мира (звездного неба, воды, снега, грозы, «блес- тинки в глазах» и т.д.), что выявляет художе­ ственные ресурсы символики как одного из важнейших в поэтической системе Леонова способов усиления философской «дально­ бойности мышления». Однако именно в главе о символике более всего проявилась в монографии В.И. Хрулева та особенность его отношения к художественному миру Леонова, которую можно охарактеризовать как отклонение от исследования всего объема признаков, свой­ ственных поэтической системе писателя, что не могло не сказаться на общем контуре ле- оновского портрета, на характере леоновед- ческой концепции автора в целом. Представ­ ляется, что исследователь здесь несколько недооценивает роли межтекстовых связей. Прежде всего мифопоэтической составляю­ щей творческого сознания писателя, того, что нашло шубокое отражение в его авторефлек­ сиях: «Я всегда искал отвечающие времени формулы мифа, — подчеркивает писатель. — В этот завещанный нам объемистый «сундук» влезает очень многое. Суть его «поместитель­ ности» в том, что он «мыслит» блоками. Я называю: Эсфирь, Авраам, Ной — за этим стоят целые миры; ими можно думать о со­ ответствующем в своем времени...»11. И эта установка на вечный образ, куль­ турно-исторический архетип, миф, восходя к самим истокам творческого пути Леоно­ ва, неизменно снимала остроту писательс­ кого конфликта со временем, шла ли речь о 30-х, 50-хили 90-х годах. Спасало неизбывное доверие к «самомыслящей» силе поэтичес­ кого образа — Апокалипсиса, бездны, наваж­ дения, вывернутости наизнанку, башни и пи­ рамиды, блудного сына, магического числа... Что не удавалось высказать и досказать писа­ телю в форме непосредственно обращенно­ го к текущей действительности нарратива, открывалось читателю в зеркале мифа. Как говорится, «лицом к лицу лица не увидать»: неполнота знания о времени преодолевалась мудростью мифопоэтического мышления. От того, как понимается роль мифопоэ­ тического фактора в художественном созна­ нии писателя, кроется ответ на многие воп­ росы как тактического, так и стратегическо­ го порядка. В этом контексте представляется возможным ответить, например, на сожале­ ющие ноты, прозвучавшие в монографии в связи с замечаниями о невыигрышности ситуации, в которой появилась «Пирамида», а главное, о пресловутой «трудности» ее вос­ приятия читателем. Это место книги, несмот­ ря на кажущуюся частность содержащегося в нем суждения, хочется процитировать бо­ лее пространно, так как, на наш взгляд, оно выявляет существенную сторону леоновед- ческой позиции автора: «К сожалению, — утверждает он, — роман не стал значитель­ ным событием литературной жизни 90-х го­ дов, не вызвал того общественного интере­ са, на который надеялся автор. И причина этого заключалась не только в неблагопри­ ятной атмосфере России конца XX века: па­ дение интереса к литературе, сосредоточен­ ность на насущных интересах, состояние смуты и неопределенности в обществе. Ис­ тория развивалась драматично. Советская система рушилась стремительно и масштаб­ но, свобода слова и печати становилась обес­ кураживающей. И вчитываться в сложный эзопов язык представлялось несвоевремен­ ным и неуместным. Жизнь опережала лите­ ратуру. Все можно было сказать прямо, без обиняков, в самой смелой публицистичес­ кой форме. Современники упивались воз­ можностью выразить свои чувства, накоп­ ленные за десятилетия фальши, лицемерия и постоянной оглядки. В этих условиях худо­ жественное мышление Леонова оказалось неадекватным пафосу действительности. Так, пик возможного воздействия «Пирами­ ды» на общество падал на конец 80-х — на­ чало 90-х годов, но не на 1994 год, когда мно­ гие проблемы были открыто поставлены и решались в самой действительности. Но пи­ сатель не спешил публиковать роман, счи­ тая, что внешние обстоятельства не повлия­ ют на его восприятие». Безусловно, прав был писатель! И здесь снова уместно напомнить, что Леонов вы­ падает из обоймы писательских «случаев», требуя суда по разряду литературных фено­ менов, соотносимых с пониманием сакраль­ ной природы творчества, как любил выра­ жаться он сам, «настоящего писателя». Дей­ ствительно, такому роману как «Пирамида» не нужна была громкая и быстротекущая слава бестселлера. Он изначально был обре­ чен на долгий процесс медленного враста­ ния в культурную толщу, как творения Шек­ спира или Данте рассчитаны на духовный вырост человечества, и сожалеть о его ма­ лой популярности не следует. И здесь очень важна ссылка на то, что «писатель не спе­ шил публиковать роман...», ибо расчет на его долгочитаемость и дальнобойность ис­ ходил из самых глубин художественного мышления Леонова. Однако фразой «все можно было сказать прямо, без обиняков, в самой смелой публицистической форме» исследователь посягает на художественную ментальность писателя, на парадигмальные основы его эстетики, поэтики, стилистики, на то, что сам Леонов в подтверждение сво­ ей «трудности» определял как «далекие, где- то на пятой горизонтали, подтексты», назы­ вал «второй композицией», логарифмиро­