Сибирские огни, 2007, № 2

Вскрывая многообразие семантико-по- этических функций иронии в творчестве Леонова 2-й половины XX века, своеобра­ зие ее выражения в каждом из интерпрети­ руемых произведений: повести «Eugenia Ivanovna», и романах «Вор», «Русский лес», «Пирамида», — В.И. Хрулев стремится выя­ вить и общий механизм проявления ирони­ ческого модуса у писателя, подчеркивая прежде всего его тотальность и всепроница- емость: «Ирония, — настаивает он, — это не только путь познания, но и принцип фило­ софского осмысления действительности пи­ сателем, свойство его художественного мыш­ ления». Ирония у Леонова — это не просто, может быть, чаще других используемый прием характеристики героя, не только эф­ фективное средство расширения авторских возможностей, а прежде всего генетически предопределенная черта его нарратива, па- радигмально соотносимая с его эстетикой, внутренним механизмом логарифмирова­ ния и интегрирования текста, порождения подтекстов. Иронический модус художественности восходит к самой сути антропоцентрическо­ го кредо писателя, к генеральной мысли о неизбывной противоречивости природы че­ ловека. Достоин апофеоза человеческий под­ виг обживания планеты, когда все началось «с кочевых скитаний по безбрежной целине без топора, сохи и прялки», а привело к ре­ альным возможностям выхода на орбиты Вселенной. Но не может не вызывать разного рода смеховых реакций — от скрытой усмеш­ ки до злого сарказма — неуемная претензия человека на всезнайство и всемогущество, на безоглядную власть над Природой. В этом смысле всепроникающая леоновская ирония верно служит тому, чтобы понизить градус безоглядной самоуверенности, в чем так пре­ успело человечество на рубеже XXI века. Глава, посвященная исследованию идей- но-эстетических функций иронии, свиде­ тельствует о такой глубине проникновения в пределы художественного мышления Леоно­ ва, которую сам писатель ощущает, может быть, на уровне бессознательного в творчес­ ком мире гения, в чем убеждает диалог меж­ ду филологом и писателем: «5 Ваших произведениях большое зна­ чение приобретает ирония автора над ге­ роями и ирония самих персонажей. Она слу­ жит «диалектической ловушкой», в кото­ рую попадает любое ограниченное, само­ довольное представление. Вы — ироник по природе, надсмехаетесь над самоуверенно­ стью человека, его убеждением, что он зна­ ет истину в последней инстанции. Мне ка­ жется, что Ваша ирония выполняет роль интеллектуальной оппозиции, служит ин­ струментом для снятия любой окостене­ лости. Вы подчеркиваете неокончатель- ность всего, что происходит в мире. А как Вы сами оцениваете это качество своего мировоззрения?» «Ирония — это способ мышления, это линза... Сегодня, — размышляет Л.М. Лео­ нов, — возникает непосильная тема. По ши­ роте она равна небосводу, а по значению Апокалипсису. Вот такого уровня должен быть замысел... Мир все усложняется, так, что я не могу уже читать В. Скотта. И нельзя писать, как Ч. Диккенс... Литература уже прошла этот путь. Сейчас происходит лога­ рифмирование прозы...» А далее писатель неуклонно ведет собеседника к выводу, что не вера во всесилие знания, а творческая мысль, обогащенная душевной интуицией, способна проложить дорогу к истине. Так на вопрос: «Скажите, как влияла на Вас реаль­ ность 30-50-х годов?» писатель отвечает: «Тог­ да я просто многого не знал. Но мысль пре­ одолевает ограниченность времени». Но как говорится, нельзя объять необъятное, и высшее достоинство критики — судить о книге по тому, что и как в ней сделано, а не по тому, мимо чего ускользну­ ло внимание автора. Тем не менее трудно не заметить, что исследовательская палитра в отношении иронии могла бы выглядеть еще ярче и выразительнее, если б рассмотрению были подвергнуты хотя бы некоторые из кон­ кретных поэтических фигур смеховой орга­ низации текста, прежде всего ментальная ка­ тегория художественного мышления Леоно­ ва — оксюморон («насильственное счастье», «молчаливая беседа»...), остранение, знако- вость имени героя (Курилов, Вихров, Лоску­ тов...), именное анаграммирование, (Ковя- кин, Ахамазиков. Увадьев...). Впрочем, это может быть воспринято как исследовательс­ кая задача следующего уровня постижения роли иронии в творчестве Леонова. Третья глава касается истории изуче­ ния леоновской символики другими леоно- ведами, прежде всего H.A. Грозновой. В ос­ новном логика исследования этой пробле­ мы отстоялась в прежних работах В.И. Хру- лева, справедливо утверждающего, что мно­ гие сквозные символы писателя произрас­ тают из названий произведений Леонова. Их смысловая многозначность создает реаль­ ную основу возрастания емкости и плотнос­ ти художественного текста: это и «Вор» и «Русский лес» и, конечно же, «Пирамида», заглавный образ которой предстает как мо­ дель мира, подчиняющегося закону диалек­ тики и перехода явления в противоположную ипостась. Человечество проходит путь от восхождения к истине до спуска обратно к изначальным истокам... мир представляет­ ся в виде египетской пирамиды «то в пря­ мом, то в вывернутом наизнанку виде да­ вешнего, загадочно сбегавшего в глубь зем­ ли уступчивого котлована...»