Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... будешь расхристанным: вот и парторг наш пусть это подтвердит!» — и Вишняков язвительно глянул на меня. «Хотелось бы понять... — печально вздохнул Анатолий. — Но, наверно, не по­ лучится ничего: я, ребята, наверно, такой грешник, что даже и опасаюсь про всё вот про э т о всерьёз думать — мозги набекрень сразу, да и кажется иногда: пристукнет меня боженька-то, если он есть. И в церкви стоять тоже не по мне... Как там у Высоц­ кого: «Нет, и в церкви всё не так, всё не так, как надо!» Зайду туда, а выхожу— будто до кишок ладаном пропах...» «Толя! — поднял я указательный палец, — ладана только черти боятся!» «Так вот я и думаю, что какая-то чертовщина во мне засела, — кивнул ангарча- нин и, подумав, улыбнувшись, добавил. — А, может, еврей во мне крепко сидит и выкрестом стать не хочет. Да только, ребята, в синагогу тут однажды зарулил, так совсем не по себе стало! Не моё это всё... Эх, да не о том мы толкуем, Миша — мне за Славу, за Стася нашего боязно, вот что! Чего дальше ждать, если он такие вот «богословские» поэзы будет не только сочинять, но и попытается напечатать или, по крайней мере, на публику их выдавать — ведь тогда не токмо «секретарству» его кранты, но и... вообще... отовсюду попрут!» «Тьфу, Кобенков, ну, какой же ты путаник, я тебе про Фому, ты мне про Ерёму!» — отнюдь не картинно вспылил наш читинский друг. И продолжил, чуть успокоив­ шись, но уже не просто твёрдым, а каким-то даже «проповедническим» тоном (он у Вишнякова и по сю пору часто в голосе звучит): «Золотцев не глупей нас с тобой. Пошёл он по партийной линии — значит, так надо ему было. Хоть лично у меня сомнения в его успехе на этом поприще нарастают... И в стихах если стал он к Богу обращаться — значит, тоже необходимость такая наступила. А получит по тыкве — что ж, как старики говорят — «страданием очистимся». Верой крепче станет, духом, значит — и поэзией... Я же тебе не про церковь — про веру. Самому мне ведь тоже по душе не в церкви, не в храме со Всевышним говорить — а где-нибудь в тайге, или в степи, на сопку взойдя, чтоб солнце тебя всего облило, или чтоб звёзды с кулак над головой, чтоб небо огромней земли. Вон, я ещё мальчишкой, лет в 26 написал: Буду резким, как молния-всадник. Бог даст силу, дорогу, судьбу. Но зачемтакщемитили саднит Шрам какой или крестик на лбу?» ...Естественно, пошли «стихи по кругу». И не менее естественно, что Толя вско­ ре направился за «духоподъемной влагой» к ещё достаточной молодой соседке по той моей коммуналке (соседка трудилась в «общепите», и в предыдущее своё госте­ вание у меня он молниеносно завёл с ней нежный флирт...) Так что операция под кодовым названием «Помощь Сибири Москве» продолжалась ещё немалый ряд часов... Да, вот т а к и м и были мы тогда. Советскими, далёкими от мира литургий, молебнов и причастия. Почти все были такими... Но — каждый по-своему — выс­ шую, святую силу над собой (и над землёй родной) ощущал. И это ощущение, опять- таки у каждого по-своему, не могло не проявляться в стихах. Другое дело — в наших «молодёжно-литературных» дружеских посиделках разговоры о ней, устные раз­ мышления о Нём возникали крайне редко и «штрих-пунктиром». Потому-то мне и запомнилась так крепко та наша встреча, запечатлелась в памяти почти дословно та беседа в «бывшей операционной профессора Преображенского», что мы втроём, пожалуй, впервые столь откровенно говорили о самом с о к р о в е н н о м . Нет, конечно, как не признаться — была тому и ещё одна причина: двое сибиряков в тот день и в тот час явились ко мне исключительно вовремя, — я и въявь почти загибал­ ся, но не от тяжкого физического состояния — я почти умирал от одиночества — такого одиночества, какое может быть у человека только в Москве. Как же было не запомнить такую встречу... Сегодня-то явственно вижу: разговор у нас шёл не «бого­ словский» — он шёл о Боге и о Слове, и потому — о судьбе русского поэта. ...Понимаю: нынешним молодым читателям, особенно младшим нашим колле­ гам по перу, многое в этом моём рассказе на тему «так жили поэты» может пока­ заться странным, а то и непонятным, если не чудовищным. Ну, как это так — не желать или даже страшиться публикации в зарубежном русскоязычном издании? Да, пусть эмигрантском, пусть — по тогдашним понятиям — антисоветском, ну и что? Ну, покарали бы, зато какая слава «в терновом венце» потом пришла бы!