Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ № НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... на более поздний срок... Вот из-за таких-то «всплесков благочестия» автор сих заме­ ток и перестал работать в этом, некогда уважаемом мною органе СП... ...Хотя, замечу в скобках, меня «закордонные» стихи моих товарищей-сибиря- ков, мягко говоря, в восторг не приводят. Ни строки Кобенкова, рождённые в поезд­ ках по Франции, ни те страницы последних книжек Казанцева, что появились после его вояжей в ту же Францию и за океан. Конечно, радуюсь за авторов, наконец-то мир повидали да себя показали, но и вздыхаю: «долго в цепях их держали», лет бы на 10-15 пораньше да на более долгое время. Это ещё и в давние советские годы стало грустным правилом: стал литератор маститым, начал ездить за границу — и появля­ лись после таких поездок вирши и рассказы, полные сугубо «туристических», «гос­ тевых», поверхностных наблюдений. Добрые исключения в стихах «из-за бугра» у всех троих вижу очень редко, по-настоящему поэзией, горевой и сильной, могу на­ звать лишь главку «Ночной Харбин» из вишняковской поэмы «Золото короны», вот её финал: «Возле малой церквушки/ я за тех помолюсь,/ чьи походные кружки/ не верну­ лись на Русь,/ чьи на горькой чужбине/ затерялись пути,/ чьи могилы в Харбине/ не сумел я найти». Это — музыка трагедии русской, продолжающейся и в наши дни... Чтобы пи­ сать такие строки о зарубежье, поэт всё-таки должен там обрести хоть что-то с в о ё , хоть клочок духовной почвы для любви, боли и веры. Иначе — «туризм»... ...А как с точки зрения литературной «ортодоксии» можно относиться к творче­ ству Володи Берязева? — да никак! Его в этом случае просто не существует. Тут читатель вправе вскинуться: но ведь он не из Вашей «плеяды», он гораздо моложе, к чему его «параллелить» со старшими, совсем в иное время возросшими коллегами? Это верно, он моложе: в 1989 году мне довелось на последнем (больше не было, ибо государство через два года исчезло) Всесоюзном совещании молодых литераторов быть одним из руководителей семинара, участником коего был действительно моло­ дой, но уже уверенно заявивший о себе новосибирец. (Помнится, на мою долю выпала обязанность срочно писать от лица руководства семинара рекомендации наиболее одарённым «семинаристам» для приёма их в СП тут же, на Совещании, такую щедрость решено было тогда проявить; помнится, бессонную ночь провёл за сим трудом, чертыхаясь и кляня «этих гениев», в том числе и Берязева, — как выяс­ нилось позже, клял не зря, ему и всем на пользу...) И упоминаю я имя входящего в «маститость» своего младшего сибирского товарища здесь именно потому, что не­ обходимо подчеркнуть: те, кто идут за нами, отличаются ещё большим своеобразием в воплощении феномена «вера», в своих творческих взаимоотношениях с конфессио­ нально-религиозными сферами и институциями. И подходить к их произведениям со сколь-либо «ортодоксальными» мерками — значит, просто не видеть их... И впрямь, можно ли ждать традиционно-церковного «благочестия» как от геро­ ев книги, что зовётся «Кочевник», так и от её автора? Но он же, Владимир Алексее­ вич — и автор романа в стихах «Могота», главные действующие лица которого, каждый по-своему, сражаются с разнообразной бесовщиной и жаждут обрести Бога в душе своей (об этом я уже говорил на страницах «СО»). Но — о том было сказано в моей рецензии на «Кочевника» в «ЛГ», — если есть в нынешней поэзии России «классические» евразийцы, то «архетип» среди них — Берязев. С его «древне-тюрк­ ской» любовью в поэме «Тобук». С его реальным ощущением «тьмы Эрлика» — божества «нижнего мира». С его истовым молитвенным обращением к Николаю- угоднику в поэме «Белый старец». С чувством невероятных глубин древнейшего славянства, которое возникает у лирического героя не в какой-либо иной день, а именно в Великую субботу — но не где-нибудь, не в храме православном, а у тыся­ челетней давности капища на Алтае; однако «там внизу, как в древней Иудее, пус­ тынный склон» — и потому понимание того, что в день сей — «Господь во гробе» — тоже не менее явственно, чем окружный осязаемый мир гор. И вот, по-моему, сердцевинное откровение поэмы: На родину стремишься перед смертью. Но мир—яйцом пасхальным обернулся, Что наладони Господаютится. Ужродиной— планету мы зовём. Мы дома. На любом из континентов Зарыты кости родственников наших. Всё вертится пасхальное яичко. Суббота не закончится никак...