Сибирские огни, 2007, № 2

анализ увидят). И не надо высокомерно отмахиваться от сего факта: дескать, «не ; доросли». До «Божественной комедии» доросли, до державинского «Бога» доросли, щ и даже восприняли как откровение основу основ русской литературы — «Слово о 3 Законе и Благодати» Илариона — в г е н и а л ь н о м переводе того же Кузнецова, а И вот до его поэм о Христе «не доросли»... ^ Именно на мнения множества читателей-собеседников опираясь, я и пришёл к ^ следующему суждению о причинах, по которым этот огромный творческий труд не привёл к победе — к созданию образа р у с с к о г о Христа. Главная из них, как это 2 ни странно — в своеобразной р о б о с т и автора, который с младых лет вот уж точно О ни Бога, ни чёрта не боялся! Можно сказать иначе — в его с к о в а н н о с т и . В 3 «закованности» его пера авторским повелением самому себе. Повелением быть ортодоксальным христианином в создании произведения о Христе. ¡2 Внимательный читатель не может не заметить: там, где изображается бытие 2 Спасителя, уже изображённое евангелистами, там автор строжайше и неукоснитель- но следует каждому эпизоду, каждой строке Откровения (прежде всего — Еванге- 4 лию от Иоанна). И лишь там, лишь в тех ситуациях, о коих Новый Завет ничего не д говорит, поэт позволяет себе говорить «от своего лица» и включает свою художе­ ственную мысль. ...Именно эти три поэмы читая, я понял задним числом причину столь сильного и резкого неприятия Юрием Поликарповичем творчества Блока и — ещё в большей * мере — Есенина. Причину его нелюбви к двум этим нашим великим и трагическим щ предтечам, причём нелюбви искренней, в отличие от иных его симпатий-антипатий М. возникшей без какого бы то ни было влияния В. Кожинова, который был — и слава Р Богу, что был — и главным его апологетом, и главным наставником; мне навсегда О запомнились несколько наших с Кузнецовым страстных разговоров, посвященных классике (разговоров конца восьмидесятых-начала девяностых, когда судьба и время го ненадолго свели нас двоих в товарищеские отношения). Корень сего неприятия — то, Д что оба гения в своём художественном п р а в о с л а в н о м мире не страшились и ^ не стеснялись я з ы ч е с к о й почвы своего русского христианства. Кузнецов же, по О моему убеждению, воцерковившийся лишь в начале Смуты, мог по своему художе- ^ ственно-психологическому состоянию быть лишь «каноническим», ортодоксальным <; христианином. Таким он и явил себя в работе над своей трилогией о Спасителе. Читаешь — и видишь: поэт, допрежь не ведавший никаких себе запретов, тут словно бы запретил себе отступать от канона, от буквы Евангелия. Запретил себе «включать» в художественную суть поэм свои до-христианские русские корни, тот древле-славянский языческий субстрат, что стал благодатнейшей почвой для греко­ христианской религии... Но, во-первых, «ортодоксальный» — это не синоним поня­ тия «православный» (хотя в западных языках именно этим словом зовут нашу веру). А, во-вторых, так — без в о л и , без внутренней безграничной свободы — никакая «крупная религиозная идея» художником не обретается и в творчестве не вопло­ щается. И вообще никакая крупная идея... Представим себе, что Шолохов в работе над «Тихим Доном» следовал бы тогдашним партийно-государственным «установ­ кам» относительно роли казачества в истории страны. Или более ближний по време­ ни пример: представим себе, что Распутин, работая над «Матёрой», творил бы эту свою высшую вещь «в рамках» планов, указаний и прочих материалов министерства энергетики, Совмина и Политбюро. Да лучше себе такой ужас не представлять!.. Вот и получилось: либо более или менее интересный (талант-то окончательно не закуёшь) парафраз евангельских сюжетных линий, либо — там, где автор стремит­ ся говорить «от себя» — опять-таки порою по-кузнецовски экспрессивные и силь­ ные словесные обороты, колоритные картины, но чаще всего — прозаизированный повествовательный текст. Та страстная стихия земного колдовства, взрывчатых чувств и «огнепалых» видений, которая приковала столько взоров к Кузнецову-раннему (пронизывавшая, к примеру, его поэму «Змеи на маяке») — здесь начисто отсут­ ствует. А вместе с нею чаще всего — и сама поэзия. И то, что составляет стержень как её, так и учения Христа: Бог есть любовь... Зачем понадобилась и откуда взялась у сверхнеординарного пишущего челове­ ка такая тяга к, прямо скажем, ортодоксальной ординарности — вот уж точно Бог весть. Ещё при жизни поэта вовсе не от «злых языков», а от кое-кого из его «ближнего круга» я слышал: мол, Ю.П. хочет, чтобы его признали высшие иерархи РПЦ как «поэтического евангелиста»... Не хочу размышлять над этой версией: по крайней мере, в церковной прессе, которую я регулярно просматриваю, никаких откликов не появлялось на кузнецовскую «христологию». Моё-то личное мнение таково: он всё- таки ощущал, сознавал, чуял своим недюжинным сердцем и зрением внутренним, ^ 0 что русский Христос под его пером не появился. Доказательство тому — третья,