Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ ДО НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... воздвигнешь и свет Христов не поселишь — если не сроднить жёсткие одежды греко­ византийской религиозной институции с главнейшими нравственно-бытийными и даже обрядово-бытовыми основами жизни русичей. С их Правой Славой, уже века насчитывавшей. С их Правым Словом... Конечно, далеко не гладко проходило сие «сращение», не обходилось — и в древности, и в гораздо более поздние века — без тех или иных вариаций «огня и меча». Но «масленый» блин, но унаследовавшие чародейно-пластическую мощь и одухотворённость от деревянных изваяний Перу­ на и Мокоши деревянные же скульптуры Спасителя, Марии и святителей, не говоря уже о необозримой роскоши фольклора, где песенно-молитвенные канонические звучания с уникальной органичностью сходились в симбиозе с «волхованием», с «приворотными» и «заговорными» глаголаниями — это лишь немногие сугубо вне­ шние, «видимые или слышимые» приметы того, что древнерусское язычество д у - х о в н ым и главными сущностями своими стало естественной «подпочвой» рус­ ского православия. Главное же для нас (и для автора сих заметок в данном случае), что лучшими «чадами» н а ш е г о христианства, нашей русской в е р ы стали лучшие творцы русской словесности — от Державина и Пушкина до Блока и Клюева. И— до Есени­ на, чей мир стал своего рода тайной «крестильной купелью», окунувшись в которую даже «невоцерковлённые» и даже внешне «атеистические» поэты советского време­ ни уже навсегда оставались прежде всего русскими поэтами. Православными. Даже являя себя в глазах читателей «истыми» и «чистыми» язычниками, — всё равно. По своим нравственным критериям, по моральным устоям — русскими. По тем ценно­ стям, которые они отстаивали — и отстаивают в творениях своих — православными. Даже и себе не признаваясь в том... Вот откуда у Кобенкова раннего в прекрасном юношеском стихотворении «По тракту Московскому мчали...» главный герой — «скусный хлебушек», которым оди­ нокая пожилая хозяйка избы кормит случайных молодых постояльцев, «как будто всё долгое лето,/ всю долгую жизнь, может быть,/ жила и мечтала об этом:/ троих мужиков накормить...» Может, Толя совершенно не лукавил, заявляя в те годы, что ему «Есенин не кумир», однако читать-то он читал. А для того, чтобы проникнуться чем-то главным в мире великого предшественника, его не надо чтить — надо именно читать. Будь иначе — не сказал бы поэт вот с такой нежностью: «...и хлебушка робкая твёрдость/ нам слаще была, чем слова...» Вот откуда у Кобенкова позднего, сегод­ няшнего, уже измученного своим «разломом», уже написавшего немало измучен­ ных же, несвойственной ему «злобой дня» и жестокой иронией над всем и вся отме­ ченных стихов, является понимание, что земная доброта, умение сердца прощать — единственное, что может соединить в судьбе, казалось бы, несоединимые стихии. И тогда «строка, уставшая от странствий», то есть — душа уставшая — рождает такую музыку «света тихого», какую иначе не назвать как только голосом русской христи­ анской отзывчивости, и «этническое» тут не при чём: Приходила бабушка—та, что русская: попила из дедушкиного ковша, а потом сидела, подсолнухлузгала... И подсолнух хорош, и она хороша... Приходила бабушка—что еврейская, попросила: «Дедушке напиши, что глаза повыцвели, душа потрескалась»... Но душа хороша, и глаза хороши... Мы вздохнули враз, вспоминая дедушек, заревели, подумав, что для утех— и второй, и первый —гостят у девушек, но один—у этих, другой— у тех. Так ревели споро мы—я да бабушки, что земля набухла, и через час отшумела пшеница, взошли оладушки, появились, брызгаясь и лучась, ребятишки: у кошки, потом—у лошади, а потом у собачки, ия нашёл, что легко быть бабушкой, лучше— брошенной: и тебе, и дедушке хорошо.