Сибирские огни, 2007, № 2

даже отстранённостью — порой и с оттенком пренебрежения — от окружающих людей, чего никогда в прежние годы с иркутянином не бывало. Но — злые ли это стихи?— «...Трудно в городе этом,/ ради Ванек и Мань,/ слыть последним поэтом,/ пить последнюю дрянь./ Я не с теми, кто вышел,/ чтоб построить и сместь,/ ибо с теми, кто выжил,/ чтоб за столик присесть,/ чтобы взяться за кружку,/ чтоб к той кружке припасть,/ чтоб послать, как подружку,/ на три буковки власть.../ Я люблю это племя,/ этих ангелов дна,/ этих военнопленных/ трепотни и вина,/ этот гул, эту пляску,/ полусмех-полустон,/ эту страшную тряску/ на ухабах времён.../ К этим лицам опухшим,/ к этим жадным губам/ я толкнул свою душу/ с портвешком пополам./ Пью за пьяную сволочь,/ за кураж фраеров,/ за подвальную горечь/ запрещён­ ных пиров;/ среди рыжих и русых,/ с кем знаком-незнаком,/ пью за взгляд Иисуса, запалённый дымком.» И ещё раз: да-а!.. Это вам не «Я пью за военные астры...» манделыптамовские, когда-то столь обожаемые и Толей, и мной. Это вам и не Кобенкова же юного одес­ ский погребок, куда заруливал ненадолго его лирический герой, хмелевший там не от вина, а от своей мальчишеской восхищённости буйным колоритом взрослых стра­ стей... А ещё Анатолий говорил когда-то, что не очень приемлет «кабацкие» страни­ цы Есенина, его «трюм»! А ныне... Конечно, как однажды выдохнул ещё молодой и затравленный донскими слугами Ежова Шолохов в разговоре с вождём (в ответ на вопрос о «зелёном змие»): «От такой жизни запьёшь!..» От такой жизни, в какую швырнула нас ельцинско-путинская «система» — тоже. По крайней мере, могу по­ нять, почему «кабацкие» мотивы стали частить в стихах даже тех зрелых коллег, кото­ рые прежде внутренне чурались подобных тем. Могу понять и состояние лиричес­ кого героя (всё же подчеркну, его, а не «я» Кобенкова, хоть автор и ведёт речь от первого лица — дистанция меж этими двумя «я» у него всегда была и есть, чего часто не видели критики давние и не учитывают нынешние...) Хотя... опять вспоми­ наются уже прозвучавшие вишняковские строки: «Русское, чёрное, злое босяче­ ство/ так и глядит из картин и стихов». Не д о л ж е н настоящий русский поэт (при любом своём личном образе жизни) сдаваться этой стихии, делать её «воздухом» своего творчества — травить читателя, и без того отравленного всякими миазмами бытия. Не сдался же Есенин — разбил зеркало с «чёрным человеком»! Тут не могу не высказать один из весомейших постулатов м о е г о творческого credo, имеющий прямое отношение к основной теме этих заметок. Я совершенно не приемлю формулу «какая жизнь — такая и поэзия». Знаю: её во многом принимают и даже берут на вооружение некоторые маститейшие исследователи нынешней сло­ весности — и Л. Аннинский, и — в какой-то мере В. Бондаренко, и — в особенности она возлюблена моим земляком и стариннейшим приятелем Валей Курбатовым. Он вовсю и с жаром «озвучивал» этот тезис на последнем Пушкинском празднике (в июне 2006 г.) в Пскове и Святых горах, куда в п е р в ы е прибыла под началом С. Чупринина команда «постмодернистов». Речь не о Кибирове, Гандлевском, а о новых страшноватеньких младых пиитах с творениями типа «я сижу на унитазе». (Исключение по-настоящему составляли двое приезжих: Кобенков и саратовская по­ этесса С. Кекова; даже более чем зрелый и разнообразной эрудицией нагруженный Вл. Леонович пытался подстроиться под общий тон). «Поэты воплощают в стихах грязь жизни, не страшась её», — возглашал Валентин... Правда, позже, на страницах «ЛГ» в своих заметках о прошедшем Празднике он уже вздыхал: не те поэты приеха­ ли, не то читали... По моему твёрдому убеждению, сия «формула» есть, с одной стороны, часть «идеологии катастрофизма», охватившего умы и сердца множества нынешних российских интеллектуалов. В том числе некоторых «суперпатриотов» и «народных оппозиционеров», у коих в стихах и в прозе (в отличие от вышеупомяну­ тых их «воинственных» соратников) звучит сплошное «гибнет Святая Русь!». А с другой — это не что иное, как переиначенный, перевёрнутый наизнанку «партий­ ный призыв» советских времён: дескать, мы живём в великую эпоху, строим самое прекрасное в мире общество, народ занят гигантскими свершениями и преисполнен духоподъёмности — литература должна воплощать лучшие и высшие стороны его бытия под руководством партии!.. И, если тогда являлось на свет Божий нечто вроде «окромя явлений счастья никаких явлений нет», то ныне во множестве творений царят унитаз, помойка и миронастроение бомжей... Нет в этом, приведённом выше стихотворении Анатолия не грязь, не свалка, а всего лишь реальный наш сегодняшний русский шалман. «Подвальная горечь» СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ...