Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ № НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... В. Кондратьева и Ю. Друниной — тому подтверждение... Но ведь п о ч т и никого не осталось из ряда, условно говоря, сверстников Куняева, Чухонцева и Горбовского — а какие даже внешне это были могучие мужики и сильные женщины, — до 70-и дожили единицы... Мартиролог же наших пишущих сверстников, оставивших земной мир за после­ дние лет 10-15 — просто ужасающ! Чтобы столько зрелых мужчин и женщин, ещё в конце 80-х, как правило, не страдавших ни физическими, ни душевными недугами, за десятилетие с лишним ушли из жизни (и добровольные уходы тоже не являлись редко­ стью), не дожив до 60-ти, а то и до 50-ти— небывалое явление! Для этого действительно надо было государству раздавить их морально, а то и физическое существование сде­ лать невыносимым. Лишить большинство из них возможности не только получать вознаграждение за литературный труд, но и видеть плоды этого труда в печати. На сей день писатель-ровесник Победы — уже раритет в любой писательской организации. Выстояли очень немногие. Нас остаётся — всего ничего. Так что уже нет смысла говорить о каком бы то ни было «нашем поколении»... Не потому ли в новых стихах Михаила Вишнякова лейтмотив размышлений на эту тему уже иной — предельно мрачный. Уже никакого «сообщества лучших». Гнев, боль, доходящие до ярости: «...Вышибло слёзы жестокими ветрами./ В недрах больной, одичавшей страны:/ самые честные, самые светлые/ на вымирание обречены./ Нет на земле для поэтов землячества,/ нет и не жди отпущенья грехов./ Русское, чёрное, злое босячество/ так и глядит из картин и стихов./ Власть не проймёшь голубыми листовками,/ власть, она личною властью пья­ на./ Чёрная лошадь страшна забастовками,/ белая лошадь ничем не страшна./ Грус­ тно шумят над Россией осинники,/ темень к душе подступает, как тать./ Время прихо­ дит, друзья-сотаинники,/ вам беспощадную правду сказать./ Жизнь завершается злыми заметками./ Чу! Это к нам похоронная медь./ Чёр­ ную лошадь прокормят объедками./ Белая лошадь должна умереть.» Да-а... Поистине — беспощадна правда сегодняшнего Вишнякова. И, если даже я не приемлю последнюю строку как «повелительное наклонение» — правильно сделал мой читинский «друг-сотаинник», что написал её: это его личное п р е д у п ­ р е ж д е н и е в с е м нам. Будь моя воля — дал бы этому стихотворению, как Мишиным давним вершин­ ным стихам, «прогуляться» по всем российским органам периодики, зовущим себя «патриотическими» либо, по крайности, «трибунами для русских писателей» — от «Правды» и «Советской России» до «Дня литературы» и «ЛГ». Но куда там! Поэти­ ческие рубрики этих газет, равно как и журналов того же направления, в основном заполняются виршами столичных и питерских авторов; там если и звучит протест, то либо он далёк от «беспощадной правды», либо полон «переиначенного» псевдопа­ фоса советских времён — дескать, ещё немного — и наша патриотическая Святая православная Русь одолеет супостата, раздавит «оккупационный режим». Я уж не говорю о том, что в большинстве своём подобные воинственные опусы далеки от подлинной художественности (впрочем, и не-воинственные, как правило, тоже). Вот и получается: барабанная риторика псевдопатриотизма и псевдопоэзии дискредити­ рует самое идею народного сопротивления... ...Но вот в чём я точно не соглашусь со старинным забайкальским корешем: что нет на земле для поэтов землячества. Есть, Миша! А разве сохранённое, после страш­ ных 90-х и после всех раздоров наших возродившееся дружество наше — не есть наше землячество? Мы ведь с тобой — и с Толей, и с Сашей, и, по крайней мере, ещё с дюжиной недюжинных поэтов — земляки. По России. По её Слову. ...Разумеется, тогда, в середине 70-х и ещё немало лет спустя Михаилу — да и всем нам — и в самых кошмарных снах не могло примерещиться, что под нашими перьями будут рождаться вот такие строки, вроде «жизнь завершается злыми замет­ ками». И тут не соглашусь: не завершается она, друг мой читинский, — к закату двигаться стала, но это иное дело. И эти твои стихи, и другие наши невесёлые сегод­ няшние писания — не «злые заметки». Тяжкие раздумья немолодых людей над судь­ бами уже не столько своими — сколько детей и внуков наших: в какой России им придётся жить? И в России ли настоящей — или по-прежнему на некоей территории под кликухой «эр-эф»? Но это — не «злые заметки». Мне вот как-то зябко читать те стихи Анатолия, созданные им в «постсоветские» годы и уже в новом веке, где его (слава Богу, лишь на время) оставляет его былая доброта, где нет его прежней, чуть грустной, порой печальной, но светлой улыбки — есть улыбки едкие, есть ноты, колющие и слух, и сердце своей жёсткостью, какой-то