Сибирские огни, 2007, № 2

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ... ния «текущей» поэзии, такой статьи, посвященной литературным проблемам, где не цитировались бы эти восемь строк: Принародно или в час безлюдный он придёт однажды ик тебе— разговор мучительный и трудный о несостоявшейся судьбе. Вспыльчивость и редкие удачи не помогут, ине те лета. На земле мы значимто, что значим, остальное ложь и суета. ...Мне и сегодня эта вещь представляется ш е д е в р о м без всяких кавычек, одним из лучших творений русской поэзии советского периода, созданных во вто­ рой половине XX века. Можете не соглашаться, считать мое суждение «эмфазой друга» —- но это одно из моих самых твёрдых суждений относительно судеб отече­ ственного стиха. Здесь — не просто чеканное определение понятия «смысл художе­ ственного творчества», но и точнейшая дефиниция понятия «ценность личности». И, уж простите моё старческо-преподавательское занудство, но должен напом­ нить вам этимологию слова «шедевр», chez d’oevre по-французски. А по-английски ещё точней — masterpiece , т. е. творение мастера. В средние века ремесленник, художествами занимавшийся (гончар, кузнец, резчик по дереву, ювелир) и желав­ ший вступить в высшую часть своего цеха — в гильдию м а с т е р о в , должен был сдать своеобразный профессиональный экзамен на звание мастера — представить строгому синклиту лучших из лучших искусников своего дела своё самое совершен­ ное произведение, на какое он был способен. Такое произведение и звалось «шедев­ ром», творением мастера. И, если оно признавалось синклитом как совершенное, взыскующий удостаивался титула мастера... Так вот, по моему убеждению, Михаил, написав «Принародно или в час безлюдный», такой экзамен сдал. Но есть вещи поважнее любого «титулования». Это восьмистишие я со време­ ни его первой публикации помню наизусть. И уже не раз читал его и читаю поныне тем, кто жалуется на свою «несостоявшуюся судьбу» (Причём необязательно судь­ бу литератора — технолога, журналиста, офицера, педагога, но — провальную в профессиональном плане). Обычно-то жалобы сии слагаются по одной примерно и той же формуле: «Если б не этот треклятый советский прижим, если б не партократы, если б не тот идиотский «отбор по благонадёжности» — я бы таких высот достиг! но — не дали, гады!» Правда, в последние несколько лет уже и другие ноты заслыша­ лись: если б не «дерьмократы» треклятые... А «копнёшь» поглубже такого неудач­ ника, и выясняется: да, обстоятельства складывались хреновые, но и он себя сам поставил не менее хреново. Вот в конце таких «бесед при ясной луне» я обычно и читаю, как бы «печать» на разговоре ставя, эти два вишняковских четверостишия. Иногда, и даже нередко — впечатляет, действует, по крайней мере — собеседник задумывается... А не так давно я сам услышал эти строки — минувшим летом, на берегу верх­ ней Волги, где поэты Твери ежегодно устраивают фестиваль молодёжной поэзии и песни (меня пригласили вести мастер-класс). Нежданно ко мне подошёл человек моих лет — но с такой внешностью! будь я режиссёром фильма об армии царских времён, то непременно взял бы его на роль... ну, скажем, благородного полковника, который ведёт в последний бой свой верный полк — на штурм либо Шипки, либо Кушки... Он радостно обхватил меня за плечи: «Станислав, вижу, не узнаёшь, да?» Мгновенье помедлив, я не совсем уверенно, больше догадываясь, сказал: «Узнаю. Костя Рябенький, верно?..» Полагаю, не только молодым любителям поэзии, но и её почитателям-ветеранам это имя сегодня ничего не скажет (кроме разве что твери­ тян), по крайней мере — мало кому. А тогда, в 75-м, в 76-м — о-о! Тут опять надобно вернуться к нашему славному Шестому. ...По итогам Совещания большинство его участников-поэтов были представле­ ны в тогдашней обширной и мультитиражной периодике хотя бы двумя-тремя сти­ хотворениями каждый. Некоторые — те же Кобенков и Казанцев — удостоились благосклоннного внимания нескольких журналов и газет. Но поистине потряс тогда литературную общественность (не говоря уже о наших сверстниках-коллегах) факт публикации трёх просто супергигантских подборок стихов в трёх «толстых» журна­ лах, каждый из коих был знаменит по-своему. Михаил Вишняков в журнале «Ок­ тябрь» (где главным работал прозаик-фронтовик А. Ананьев) появился своими сти­