Сибирские огни, 2007, № 2

Ночами в родительском доме с трудом засыпал иногда... Но было ли что-нибудь, кроме желания славытогда?.. Тымедлишь заметно с ответом... Я зла на тебя не таю... Скажи: неужелипоэты такжизнь начинают свою?.. По Волге гулял на пароме, умел боронить и косить... Но было ли что-нибудь, кроме желанья слованаходить? Неужто не спал до рассвета, в таза целовал лошадей затем, чтобытолько поэтом прослыть среди добрыхлюдей?.. ...Когда в меня впервые в о шл о это стихотворение, когда особо сладкой болью сердце кольнуло вот это, эхом детства и отрочества отозвавшееся — «в глаза целовал лошадей», то — не стыжусь уже сегодня признаться — я заплакал. А был в те поры, 1 в начале четвёртого десятка своего, уже далеко не сентиментален. Но — как, быть может, никогда прежде при чтении стихов своих сверстников, ощутил: это — и мной сказано. Смени имя Волги на имя моей реки детства и юности (а теперь уже и старо­ сти), реки Великой или Псковско-Чудского озера— и это а б с о л ю т н о е отражение одного из главных моих душевных состояний той поры, с её муками и разладами. Да, думается, смени Волгу на Селенгу или Онон — то же сказал бы Вишняков, на Томь — подтвердил бы о себе Казанцев. Да и ещё немалый ряд «семидесятников», кото­ рые, до крови обдирая души о всяческие тернии в своём восхождении к зрелости, обретали новое осознание понятия «поэт», новое понимание своего духовного по­ прища... И ещё: как мало какое иное стихотворение не только Кобенкова, но и множества других больших и малых поэтических величин, эта вещь подтверждает давнюю исти­ ну творчества — чем более художник говорит от своего лица (верней, от лица глубин своей души и своей судьбы), тем большее людское множество может воспринять его откровение как то, что они сами чувствуют и мыслят, но не могут высказать... Если, конечно, он — художник ж и з н и и из жизни, а не из некоей герметичной среды, отстранившейся от этого людского множества. Не в том дело, не только в том, что те, о ком я пишу, шли к Слову от жизни и из жизни во всех смыслах. Что каждый из нас (даже самые «урбанистичные», такие как Кобенков) умели «боронить и косить», а кое-кто и с паромом управлялся. Жизнь в нас самих кипела и бурлила теми самыми «многими страстями», терзала наши серд­ ца и умы своими нараставшими сложностями и проблемами. Вот в чём корень появления т а к и х стихотворений. (Хотя, как давнего исследователя творчества Кобенкова, меня до сих пор зани­ мает вопрос: к кому, к какому из поэтов, сверстников либо старших, было обраще­ но то давнее произведение? кого вопрошал автор? ведь не только же себя, нет, имен­ но какого-то поэта-волжанина. И удивляюсь, почему до сих пор не спрашивал экс- иркутянина об этом. Как-то не пришлось. Совсем недавно, в начале минувшего лета, мы вновь встретились с Толей в моём родном Пскове и в Святых Пушкинских горах, хотел было задать этот вопрос, да как всегда— после долгого перерыва в общении — столько было тем для разговоров днём и в полночь, что сугубо «исследовательские» мои мысли как-то снова отошли на второй план. Ну, дай Бог, ещё спрошу...) ...И у автора сих мемуарных размышлизмов, конечно же, рождались стихи тако­ го плана, и немало мне было сказано моими сибирскими друзьями устно и в пись­ мах самых разных слов о них — от резко критических до самых одобрительных. Но обо мне пусть они сами и пишут: я же веду речь о них... И, как чаще всего бывало в те времена, не то чтобы «точку» в наших общих творческих раздумьях на эту тему поставил Михаил Вишняков, но — взял самую высокую и точную ноту. Вывел нашу «генеральную думу» (термин А. Твардовско­ го) на новый уровень — на уровень и личностно-философского и г р а ж д а н ­ с т в е н н о г о осмысления. Стихотворение, которое я сейчас приведу, в 80-е, подоб­ но «Пишущей машинке», облетело многие тогдашние коллективные сборники и новые поэтические антологии, и почти не попадалось несколько лет подряд такого обозре- СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ уМШ НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ...